Роберт Вегнер – Север – Юг (страница 97)
– Покажи ему, Ав.
Солдат без слова подал арбалет командиру, после чего принялся крутить рукоять, размещенную подле двери. По мере того как он это делал, стекло медленно становилось прозрачным.
– С десяток футов веревки и масляная лампада, опускаемая сквозь дыру в потолке. Нам необходимо иметь возможность наблюдать за нашими подопечными днем и ночью.
Гончая без приглашения подошел к окошку и заглянул. Даже при довольно слабом освещении было заметно, как по лицу его скользит разочарование. Как видно, он надеялся на что-то другое.
– Ребенок, – шепнул он. – Обычный мальчишка, десять-одиннадцать лет… может, двенадцать, если это сын крестьянина, их дети частенько задерживаются в росте. Спит обнаженным, раскрывшись, на спине несколько шрамов, на левой лодыжке – след от укуса. Не хватает двух пальцев на правой ноге, правая рука выглядит словно ее сломали в двух местах и она плохо срослась, левой я не вижу…
Какую бы технику запоминания ни применял Вельгерис, та, похоже, предполагала такое бормотание себе под нос. Во время допросов это, несомненно, крайне раздражало.
– И всего-то? – Гончая повернулся к ним, едва только закончил запоминать вид парня, его нар, столика, небольшого табурета и размеры камеры вместе с цветом стен. – Все эти предосторожности из-за ребенка?
– Этот ребенок сражался с чудовищами, словно одержимый божеством. Едва только получил меч в руки – размером чуть ли не с себя самого, – принялся рубить тварей на куски. А парню было в ту пору лет семь. Никто из стражников не войдет туда, чтобы его проучить, пусть даже сопровождают его десяток товарищей в полном вооружении. Мальчик этот не говорит, не кричит, не издает никаких звуков, зато хватит и мгновения невнимательности, чтобы он попытался вырвать у кого-нибудь сердце. Настолько уж он изменен. Он словно животное, выдрессированное для боя. Тот стражник, которого он едва не ослепил, был просто неосторожен. Но здесь служат люди, которые пережили резню лишь потому, что ребенок сражался на нужной стороне. Никому и в голову не придет обидеть его, разве что при некоем стечении обстоятельств он окажется снаружи.
В то время как Гентрелл говорил, молодой стражник снова поднял лампу, взял арбалет и вернулся на свой пост.
– Я покажу тебе остальных. – Старая Крыса указал рукою на коридор.
У следующих дверей повторилась процедура передачи оружия в руки Гентрелла и верчения рукояти. Тот факт, что стражник ни на минуту не хотел разрядить арбалет, был более чем тревожным. Стилет в сапоге Эккенхарда снова дал о себе знать.
Они стояли перед стеной уже с четверть часа. Вокруг успела воцариться ночь. Девушка приказала ему углубить раскоп еще на полфута и утоптать дно, прежде чем соизволила сойти и встать перед ровно уложенными камнями. Легонько прикоснулась к ним, ведя пальцами по шершавому шву.
– Она стара, – сказала девушка. – Мужчина строил эту стену, чтобы дать своей семье тень в солнечный день и уберечь сад любимой жены от горячих ветров, что веяли летом с востока. Работал он дни напролет, а она приносила ему охлажденное вино, смешанное с соком лимона и водой. Шла осторожно, в одной руке удерживала кувшин, второй поглаживала растущий живот. Они полюбили друг друга против желания близких и все же имели кусок собственной земли, свободный доступ к реке и надежду на счастливое будущее. Через двадцать лет они задохнулись в подвале того же дома, залитого волной грязи. Убили их последние конвульсии умирающей реки, большая часть вод которой уже потекла на запад от возникших гор.
– Зачем ты сейчас говоришь мне об этом?
Она пожала плечами.
– Ты должен помнить, что боги не заботятся о смертных. Ваши желания, надежды, мечты не имеют для них никакого значения. Паника Лааль убила здесь десятки тысяч людей напрямую, а сотни тысяч – опосредованно, поскольку голод, который наступил после исчезновения плодородного региона, кормящего пятую часть народов континента, забил путь к Дому Сна на сто лет вперед. Ей не было нужды это делать… но она боялась за свое существование, открыв после смерти Дресв’лов, что и боги могут повстречаться с ничто. Не Дом Сна, стражники которого принимают души смертных, но абсолютное и бесповоротное небытие. – Она улыбнулась. – Цена за достижения божественности – балансирование на краю бездны.
– Нам нет дела до богов.
– «Нам» – это кому? – приподняла она красиво изогнутые брови.
Он видел, что из глаз ее исчезла пугающая чуждость, снова глядела на него обычная, стройная, злоречивая и циничная девушка. Ему не нравилось то чужое, что появлялось в самые неожиданные моменты. Но не это было главным. Он присягнул на год. Теперь уже – не целый.
– Ну? Не ответишь? Ты все еще больше иссарам, чем изгнанник. Все еще думаешь и глядишь на мир с точки зрения того пойманного пустыней племени. Поверь мне: ваша судьба в те времена не была чем-то необычным. Тебе кажется, что ты знаешь все ответы, все загадки, что если вы – потомки уцелевших, то и ваша история представляет собой нечто ценное и необычное. У меня для тебя неожиданность, мой маленький скорпион: все люди в мире – потомки тех, кто выжил. Ваша необычность сводится лишь к тому, что вам дозволено существовать после двух предательств, хотя уже после первого должны были вас вырезать до последнего младенца. Потому как вы, показав, что смертные могут сражаться с богами, что могут убивать авендери… Оставлять вас живыми было либо глупостью, либо гениальным планом, стратегией, превосходящей воображение и уходящей на тысячу ходов вперед…
На лице ее появилось глубокое размышление. То самое, пугающе чужое поселилось в синих глазах на долю секунды. Он почувствовал, как замирает его сердце.
– А может, вы выжили, невзирая на планы, – прошептала она самой себе. – Может, пустыня должна была вас убить, а проклятие, что связывало общую душу с живым телом племени, – обречь на окончательную гибель… Как тебе такое? Выслать народ, что родился на благословенных, зеленых землях, полных рек и озер, чтобы он отбыл покаяние в пустыне, – это все равно что приказать ребенку переплыть океан. Можно уничтожить остатки народа, не запятнав свои руки кровью. Однако вы выжили, несмотря ни на что, несмотря на божественные планы. Вы повстречали несколько десятков стариков из племени, молодежь которого погибла до последнего человека, а они полюбили ваших детей и приняли вас на свои земли, словно обретенных родственников. Вы выжили, почитая наименее величественную из богинь и ожидая шанса на искупление… хотя оно никогда не наступило бы. Потому что вы должны были погибнуть.
Она громко засмеялась, вспугнув какое-то пустынное создание, что сбежало во тьму, издав предупреждающее шипение.
– Права ли я, Керу’вельн?
Ему понадобилось несколько секунд, чтобы припомнить, что именно таким именем она его одарила.
– Не знаю, – прохрипел он.
– Это мне известно. Но ведь – вот была неожиданность, верно? Когда боги поняли, что их план себя не оправдал, вы уже стали сильным племенем, которое все еще помнило, что можно убить авендери. К тому же вы сумели удержаться веры в Баэльта’Матран, а она славится тем, что не нарушает данного слова. А может, она именно это и планировала с самого начала? Кто знает?
Она смотрела, прищурившись, на него. Чуждость появлялась в ее глазах и снова исчезала.
– Ты ведь все еще думаешь о себе как об иссарам, верно? Все еще не можешь отсечь себя от того. Так не должно быть… – Она кивнула, принимая решение. – Открой лицо!
Он не отреагировал, в первый миг не будучи в силах понять, воспринять то, что она ему сказала.
– Ну давай! – Смех ее резал, словно стеклянный осколок, втыкающийся в тело. – Ты уже не иссарам. Ты отрекся от рода, племени, от общей души. Ты не должен закрывать лицо. Открой его!
Он стянул
– Веретено черного льда, верно? – Она смотрела ему в глаза, а чуждость медленно всплывала в глубине ее глаз. – Словно в твое подвздошье кто-то воткнул кусок льда в форме веретена. Ты знаешь, что лед черен, и знаешь, что весит он больше целого мира, и что хуже – ты уверен, что никогда не удастся его извлечь. Ты станешь носить его до конца жизни, мой маленький скорпион. Мой Носящий Мечи, – добавила она почти ласково.
И жутко улыбнулась.
– Уже скоро будет случай тебя испытать. И если ты подведешь, то противник не оставит тебе ни малейшего шанса. Возможно, ты идешь туда затем лишь, чтобы умереть и дать мне шанс для бегства. Что скажешь?
– А тогда веретено исчезнет?
– Да, наверняка.
Он направил взгляд на стену.
– Тогда пойдем.
Мужчина изменился. Она ощутила это в полмгновения, с рукою, поднятой туда, где находилось его лицо. Теперь он не носил повязки, она видела глубоко посаженные глаза, печальные, словно осеннее небо, кривой, должно быть сломанный, нос, красивые губы. Был он молод, может, несколькими годами старше ее, – но одновременно стар. Трудно оказалось уловить его сущность, особенно при таком свете, но она решила, что попробует. Поразмыслив, добавила ему несколько морщин на лицо, решив, что этого будет достаточно.