Роберт Вегнер – Память всех слов (страница 86)

Дурак.

Хорошо, что экхаар скрывал выражение презрения на ее лице.

Уже во дворце она отослала «свою» невольницу в уделенную ей, Деане, комнату, переоделась, приняла ванну и пошла спать, произнеся перед тем каэри – молитву о совете, приходящем во сне.

Проснулась вечером, с пустой головой и тяжелым сердцем. Встала, тщательно проверила ставни и двери, омылась в холодной воде и облачилась в праздничные одежды. Уселась на пол перед самым большим зеркалом и вгляделась в свое отражение. Каэри не принесло ответа, Мать не развеяла ее сомнения и не указала дорогу. Деане пришлось попытаться по-другому.

Серия дыхательных упражнений, умиротворение, отражающийся в зеркале взгляд, сани, горящее где-то на дне глаз, все сильнее и сильнее, с каждым выдохом.

И воспоминания, появляющиеся в тот миг, когда пламя наполняло ее вены.

На плантации, едва поняв, во что играют невольники, она принялась смотреть иначе, вглубь. Метание камней в цель, чтобы натренировать точность бросков, две группы мужчин, переталкивающие бревно, – добавить им панцири и шлемы, и возникнет отряд тяжелой пехоты, пытающейся взломать строй врага. Жерди, служащие для ловли плетеных колец, достаточно снабдить железными наконечниками – или просто заострить, – чтобы дать в руки рабам пики против конницы. Плетни учили прятаться за щитом – и отнюдь не от града объедков.

Меекханская пехота.

Созданная из рабов, среди которых были солдаты, муштровавшиеся много лет в самой прагматичной армии в мире. Об имперских отрядах говорили: «Если сломаешь меч – используй кинжал, если потерял кинжал – найди палку, если нет поблизости деревьев – подними камень, а если не найдешь камня – то горсть песка. Все может быть оружием».

Едва лишь она это заметила – явными сделались и прочие знаки.

Побитые и подпухшие пальцы, ладони и предплечья со следами от ударов палки, большие пальцы, натертые о шлейки пращи, мозоли от тетивы. Невольники учились сражаться, используя пращи и луки. Только последний глупец не заметил бы этих следов. Или некто настолько самоуверенный, что даже не допускает мысли о восстании.

Здешняя аристократия передала войну в руки солдат-невольников. Наверняка уже много поколений жила она с рабского труда, культивируя благородство воинственных предков и понятия не имея, что такое настоящий бой. Но то, что во дворце никто не знал об истинном масштабе угрозы, лишь подтверждало, что Деменайя права. Род Тростника отозвал шпионов с южных плантаций и ждал развития событий. Во что же он играл?

Что они получат, если дойдет до вспышки серьезного бунта?

А еще Род Буйвола. Если они и правда отступили от…

Только вот – что с того? Через несколько, максимум через десяток, дней Деана отправится на север, домой. Закончит паломничество, возможно, поселится в какой-то афраагре или отыщет для себя другой путь. Оставит этот дворец, мешок змей и скорпионов, где этот глупый, мерзкий, тупой слепец…

«Стой…»

Женщина в зеркале смотрела на нее со смесью веселья и снисходительности. «Ты и правда намереваешься кружить вокруг того, что наполняет горечью твое сердце? Будь милосердна. Если ты не будешь искренней с собой – то кто же будет?»

Сани пульсировала в ее венах в ритме ударов сердца. Боевой транс щекотал кожу, искушал, обещал быстрое решение.

Улыбка отражения сделалась печальной. Тут не было простого решения.

«Скажи об этом громко, – приказала женщина в зеркале. – Ну, давай!»

Деана набрала в грудь воздуха и отозвалась на родном языке:

– Я дочь Великой Матери, дыхание Ее – мое дыхание, радость Ее – моя радость, а слезы – мои слезы. Я родилась, чтобы прожить достойно все мои дни и встать перед Ее лицом, зная, что Милосердие – одно из ее имен и что, если я неосознанно согрешу, будет мне прощено. Но если грех наполнит мое сердце и я его приму, то узнаю другое имя Матери. И звучит оно: Справедливость.

Кредо прозвучало удивительно тихо и бледно: даже в глазах отражения появилось презрение.

– Я он’иссарам, женщина с гор, ожидающая суда, – повысила голос Деана. – Я несу частичку души племени, от начал жизни до самой смерти. Я не откажусь от Законов и Чистоты или Чести. Я – дочь Великой Матери.

Она смотрела на собственное отражение, которое, казалось, ожидало чего-то большего. Правильного вопроса.

– Я дочь Великой Матери…

Да. В этом все дело. Я дочь Баэльта’Матран, той, чьи другие имена – Милосердие и Справедливость. А она сказала: «Не станешь ты неволить другого, не возложишь на него вериги и не превратишь в животное». Иссарам не признавали рабства, а торговцы людьми избегали контактов с ними. А теперь на плантациях те, кто чтил Великую Мать, даже если и делали это на свой меекханский, полуеретический манер, готовились к бою.

Считать ли их братьями? Отвернувшись от них – отвернется ли она от Матери?

Верный вопрос звучал: расскажешь ли ты обо всем Лавенересу? Расскажешь ли о мужчинах и женщинах в невольничьих ошейниках, которые под слоем тренированного равнодушия и покорности несут в глазах жажду битвы? Передашь ли ему вести от Королевы Невольников?

Что сделает Сын Огня?

Женщина в зеркале приподняла брови, саркастически кривясь.

«Нет. Что сделает мужчина, который занимает твои мысли чаще любого другого».

«Неправда».

«Которого ты обвиняешь, что он разбил твое сердце, хотя он и предупреждал, что он – не хозяин своей судьбы».

«Нет».

«Да. Ты не можешь перестать о нем думать. Ты раз за разом вспоминаешь бандитов, пустыню, пещеру, его руки на твоем теле, скалу под твоей спиной. И ночь, когда он был с тобой в последний раз».

«Неправда».

«Не притворяйся. Кого ты обманываешь? Себя? Что тебя злит? Ты ведь помнишь, как боялась, когда Око его поглотило. Ты ведь сама говорила, что тоскуешь по переводчику, но он – не только переводчик. Любой, любой в мире остается многими людьми. Ты: Деана д’Кллеан, иссарам, но ведь – и полукровка-меекханка, мастер тальхеров, а еще – Песенница Памяти, Ищущая и та, кто спасла здешнего князя. Ты и правда желаешь получить себе только слепца-переводчика? Это словно бы ты хотела меч, у которого нет рукояти, эфеса или клинка. Ты должна принять его всего».

«Мне нет до этого дела».

«Правда? – та, в зеркале, приподняла бровь. – Тогда отчего ты боишься выйти в коридор и встретиться с одной из этих женщин?»

«Я не боюсь».

«Кого ты обманываешь?»

«Я уеду, он останется. И так это и закончится».

«Конечно. И ты, возможно, когда-нибудь даже о нем забудешь. Тетка наверняка бы так тебе сказала. Но мы говорим не об этом. Вопрос вот в чем: скажешь ли ты ему или нет? Если нет, то восстание наверняка вспыхнет и десятки, а может, и сотни тысяч детей Матери погибнут. Они могут победить, но какой ценой? А может, ты задумаешься, пойдет ли князь по следам своего брата и постарается облегчить судьбу невольников – или же оставит сталь и огонь. Можешь ли ты ему доверять или нет? Оттянет ли он бунт, высылая против невольников армию, или успокоит их мудрыми решениями?»

– Они могут ему не позволить, – произнесла Деана вслух.

«Верно, – отражение глянуло на нее серьезно. – И они наверняка уже это делают, обманывая его шпионов. Но если он не будет знать, в этом окажется и твоя вина. Если Коноверин запылает, а кровь детей нашей Госпожи удобрит землю – виновата будешь ты. Пусть выбор останется за ним. Только так ты избегнешь греха недеяния».

«Нет».

«Да. Тут дело в доверии. Ты видела его лицо, когда он был лишь слугой князя. Ты видела, что в нем крылось, когда он не носил маску, когда думал, что умрет. Он хороший человек, ему ведомо сочувствие и милосердие. И он не глупец. Он не сделает необдуманного шага – не сейчас, когда запылало Око, а с Севера идут столь необычные вести. Империя будет праздновать поражение врага, покупая шелк, слоновую кость, жемчуга, камни и проедая целое состояние в приправах. Коноверин имеет шанс получить бóльшую часть этого состояния. А Лавенерес найдет способ, чтобы его использовать».

«Ты обманываешься».

«Возможно. Но отсутствие поступка – порой уже поступок. Ты ведь знаешь».

«Знаю».

«Я тоже. Я – это ты. Ты приняла решение?»

«Да».

Она встала. Сани требовал действия, а потому она вынула саблю и провела длинный, изнурительный поединок с несколькими противниками-тенями.

Ей все еще не хватало настоящего звона стали.

Потом она пошла за своей невольницей.

Рубиновая подвеска указывала ей дорогу в комнаты Лавенереса настолько же верно, насколько стоящее в зените солнце указывает полдень. Каждый, кому предъявляла Деана подвеску, низко кланялся и направлял девушку к соответствующим дверям.

С молодой невольницей, семенящей в нескольких шагах за ее спиной, она покинула Дом Женщин, прошла центральной частью дворца, называемого Садом Просящих, и через четверть часа добралась до Крыла Плача. В этой части здания Соловьи, наверное, имели собственный гарнизон, поскольку не успела Деана миновать и нескольких комнат, как уже насчитала не меньше тридцати воинов. Наверное, это свидетельствовало, что им еще доверяли.

При виде подвески первый же из одетых в желтое низко поклонился и на сносном суанари предложил стать их проводником. Повел их сквозь хаос комнат, прихожих, коридоров, больших залов, застекленных оранжерей, наполненных пением маленьких фонтанчиков внутренних площадок, проходов между стенами. Если когда-либо в эту часть дворца и прокрался какой убийца, наверняка блуждает тут до сих пор.