Роберт Вегнер – Память всех слов (страница 66)

Она взглянула на обоих мужчин, что сделались вдруг пурпурными, принялись нервно мять одежды, отводить взгляд, и в ней зародилась нотка пропитанного отвращением веселья. Ученые. Наверняка живут в мире, где люди появляются таинственным образом, благодаря божественному вмешательству. А дети, путающиеся у них под ногами, – это некие странные получеловеческие создания не пойми откуда.

– Полагаю, этого хватит. – Авелонея послала ей улыбку и чуть покачала головой. Похоже, были темы, которых стены храма знаний могли и не выдержать. Деана почувствовала злобное искушение. «Интересно, если трижды быстро произнести: „роды“ – завалится ли библиотека?» – подумала она.

– Девять лет. Некоторые племена истолковывают запись в Пятом Свитке еще точнее: именно как девять лет, три месяца и одиннадцать дней. Потому, если мое лицо увидит ребенок, чьего возраста я не знаю и не сумею это проверить, я могу применить сех’родри. Если я не уверена, действительно ли кто-то узрел мое лицо, заглянул в глубь моей души, украл ее у меня – поступлю так же. Как и воин из книги вашего ученого.

Оба исследователя молчали, подозрительно глядя на нее.

– Это… – начал младший.

– Этого нет в «Странствиях» Регелесса. – Отец его не намеревался сдаваться.

– Естественно. Одинокий путник, несколько лет бродящий по преддверьям афраагр, наверняка хорошо опишет мир племен, чья история дотягивается до времен Войн Богов. – Деана тяжело вздохнула, чувствуя себя так, словно беседует с ослом, а не со зрелым мужем. Этот старший, с надменной рожей и глупой уверенностью в собственной правоте, начинал ее раздражать. – Даже старейшие и мудрейшие из наших Песенников Памяти не утверждают, что узнали больше нескольких слов из повествования, которое мы как иссарам создаем. Ты полагаешь, что дискуссии и ссоры о значении отдельных Законов Харуды уже прекратились? Войны за Свитки завершились более тысячи лет назад, а племена все равно отличаются одеждами, обычаями, любимым оружием. Первые семь Законов Харуды – словно сталь в клинке, откованном в огне, они удерживают нас вместе; остальные четырнадцать – словно мягкое железо, и всякий интерпретирует их по-своему. Потому этот воин мог подарить жизнь вашему ученому, хотя другой мог бы его убить без малейшего колебания. Потому что мы не мертвые сущности, записанные в книгах, – указала Деана на полки, – но живые люди – и только благодаря этому ты еще живешь, Оглаль из Физ.

Тот вдруг заморгал и сглотнул, явно удивленный:

– Ч… что? Почему…

Деана положила руку на рукоять тальхера.

– Твоя стойка, сложенные на груди руки – в моем племени это оскорбительный вызов на битву, – прошептала она. – Ты считаешься знающим об иссарам, но не знаешь о том? Может, триста лет назад подобный жест не имел такого значения или твой Регелесс не бывал в афраагре д’яхирров. Я терплю твою наглость, но, не будь я уверена, что происходит она из невежества, уже достала бы оружие. Это, собственно, пример сех’родри, акта сомнения. Не знаю, безумно ли ты отважный воин или просто глупец, который не знает, что говорит его тело, а потому я не отвечаю на твое оскорбление.

Руки мужчины упали, ладони сплелись впереди, а потом сзади тела, затем снова впереди. Деана наблюдала за этим танцем со все большей веселостью:

– Ни один из этих жестов ничего не значит, хотя лучше бы тебе не выставлять левую ногу вперед. Это поза, начинающая атаку.

Стопы старшего мужчины напряженно сомкнулись.

– Хорошо. Если ты полагаешь, что мое знание ценно, я бы хотела увидеть ту книгу с названиями. Сейчас же.

– Можете пойти ее поискать. Оба, – библиотекарь кивнула, а мужчины поклонились – старший глубже – и, отступая к выходу, удалились.

В зале воцарилось молчание. Черные глаза Авелонеи напряженно всматривались в Деану. Потом она расслабилась:

– Тебе не стоило вспоминать о месячных кровях. В этой стране они касаются только женщин, о чем мужчины не желают ничего знать.

Деана вздохнула:

– В моем племени есть одна пословица, которая, пожалуй, говорит о нас больше всех книг и свитков. Хочешь ее услышать?

– Конечно же.

– Переведу тебе на меекханский, поскольку в к’иссари она не рифмуется, а в своем суанари я не уверена. – Деана улыбнулась, хотя женщина не могла этого увидеть. – Если женщина твоя рубится лучше, чем ты, лучше бы тебе знать, когда у нее трудные дни.

Наградой был смех, громкий и искренний. Библиотекарь оперлась о каменный стол.

– Ох… Охо-хох. Ты права, это говорит больше… Но я не могу перенести это в книгу, поскольку…

– О таких вещах не пишут?

– Именно. А насчет того, чтобы не складывать руки на груди, – это правда?

– Да. Это сможешь записать?

– Ох. Они наверняка это сделают. Вместе с описанием того, как смерть заглядывала им в глаза, пока они добывали это знание. Откуда ты знала, что воин из «Торговых рассказов» был старше? Гелурти вспоминал об этом лишь единожды, когда писал о лице, изборожденном тысячью ветров.

Деана пожала плечами в жесте, известном всем и каждому издавна.

– Сех’родри – это акт сомнения. А молодость его не знает.

Интерлюдия

Йатех проснулся раньше, чем открылась дверь его комнаты, а доски пола предостерегающе скрипнули под маленькими стопами. Он вскочил, меч вылетел из ножен и заскрежетал о белый клинок.

Иавва.

Она смотрела на него бесстрастным взглядом, в темноте глаза ее напоминали колодцы, наполненные ртутью. Кода он открыл рот, положила палец ему на губы, развернулась и двинулась к дверям. Ей не было нужды говорить: «Пойдем».

Они наняли две комнаты в заезжем дворе в лучшем районе Понкее-Лаа, где останавливались купцы и не слишком сильно разорившиеся дворяне. Канайонесс настаивала на личной спальне, хотя им и довелось уже провести немало ночей в самых разных местах, порой кутаясь одним одеялом, а потому наверняка тут и речи не шло о чувстве приватности. Она просто хотела порой побыть одна. А то в обществе Иаввы было непросто.

Светловолосая провела его коридором и без стука отворила дверь.

Комната Малышки Канны была копией комнаты Йатеха. Пять шагов на шесть, одна кровать, один табурет и несколько вбитых в стену колышков. С тем же успехом это могла быть келья в каком-нибудь монастыре.

Он перестал об этом думать, едва взглянул на девушку, лежавшую на смятой постели. У нее, похоже, был жар. Маленькая лампа освещала покрытое нездоровой бледностью лицо, напоминающее свежеотжатый творог. Подушка пропиталась потом, глаза под прикрытыми веками бегали с такой скоростью, словно их хозяйка пыталась смотреть во все стороны одновременно.

Йатех склонился и прикоснулся к худой ладошке. Она горела, словно вынутый из печи кусок железа.

От прикосновения Малышка Канна открыла глаза. Он сразу понял, что хотя она смотрит на него, но не видит. Не видит и Иаввы, кровати, лампы. Что бы она там ни узрела, это наполняло ее болью и страданием.

Он повернулся к светловолосой девушке:

– Следи за ней. Я сейчас вернусь.

Миска с водой и несколько чистых тряпок нашлись мигом, едва он бросил дремлющему на кухне слуге половину орга. Когда он положил Канайонесс на лоб первый компресс, она заплакала голосом маленькой девочки.

Только утром, когда солнце лениво выползло на небосклон, она открыла глаза и посмотрела на него.

– Я ошиблась, – прошептала Канайонесс.

Глава 4

Пир начался после заката и должен был длиться до рассвета. Местное пиво и вино и даже напитки, за немалые деньги доставленные с континента, лились потоком, и всякий, кто гостил в поселении клана Удрихов, мог остаться и принять участие в развлечении.

Каждый, кто не принадлежал к враждебному племени, естественно.

Четыре дня после их прибытия Ургвир Малый Кулак праздновал рождение дочери. Альтсин немного жалел о потерянном времени, но Найвир утверждал, что если они откажутся принимать участие в ритуале, то рискуют смертельно обидеть хозяина. В этом случае трейвикс мог стать важнее закона гостеприимства или обычной благодарности. Лучше не искушать судьбу.

Кроме того, вор еще не чувствовал, что у него хватит сил, чтобы сесть на лавку с румпелем в ладони. Первые два дня он пролежал в выделенной им комнате, молясь о молоте, которым кто-нибудь вмажет ему в голову и лишит сознания.

Но ведь молитвы – именно то, чего люди ожидают от монахов, верно?

Только на третий день припухлость суставов чуть сошла, а синяки изменили цвет на оттенок гниловатой травы. Ему явно стало лучше.

Йнао исчезла почти месяц назад, а значит, ее путешествие на галере продолжалось дольше, чем она полагала. Как минимум десять дней. Когда прошло еще десять, отец, уверенный, что девушка утонула, провел погребальный обряд и послал весть в долину Дхавии, чтобы прочли ее имя пред лицом Оума, после чего она официально считалась бы мертвой. Шестью днями позже лодка монахов привезла ее живой и здоровой.

Альтсин слышал, что есть племена, которые в такой ситуации убили бы чудесно «воскресшего» человека, поскольку их представление о равновесии мира требует, чтобы те, кто был похоронен, оставались мертвы. Сеехийцы же обладали довольно формальным подходом к таким вещам. Йнао исчезла на море, и для нее отправили погребальный обряд – чудесно. Но Оум в мудрости своей одарил Ургвира новой дочерью, которая родилась вскоре после смерти старшей, и, чтобы не усложнять всем жизнь, решено было ее назвать точно так же, как предыдущую.