Роберт Вегнер – Память всех слов (страница 114)

Китчи-от-Улыбки открыла и закрыла рот, но не выдавила из себя ни слова. Одежды ее почернели и местами продолжали тлеть.

– Моя госпожа, – наконец произнесла она, – будет очень недовольна.

– Твоя госпожа, которая была готова утопить здешние княжества в крови, только бы отвлечь внимание от севера, теперь воет, дергается и вопит в хватке челюстей голодного полубога, которого она тоже думала использовать. Минуют месяцы, пока она придет в себя. И лучше бы ей тогда не заступать дорогу Владыке Огня. И ты ведь знаешь, почему, верно? Потому что некий Соловей провел некую девушку не в ту комнату, из-за чего Лавенерес не узнал, что происходит среди рабов. – Взгляд мальчишки заставил Китчи, уже не пеструю и не веселую, скорчиться, словно под ударом бича. – Если на севере именно Она издала свой первый крик, мой господин встанет у нее за спиной, заслонив щитом из пламени. Он так поклялся, а ты знаешь, что он держит слово.

– Держит? Как же он держит, если эта девка до сих пор жива?! – Женщина в багряном платье ткнула в застывшую в пламени картинку, а поскольку вторую руку она подала воину, с которым пришла, было неясно, ее ли это слова или его.

– Но друзья… – Улыбка Самия ад’Агара была именно такой, какой она и должна быть: снисходительной, пренебрежительной и слегка озабоченной. – «Всякий, в ком есть Кровь Агара». А в ней она есть: пока что той немного, словно в маленькой рыбке или большом головастике, но она в ней есть. И речь не о той, которую она проглотила, нет. Я не удивляюсь Э’мнекосу, но ты-то должна бы и догадаться.

Стоящий за его троном воин в пустынной одежде хмурится, а потом взблескивает зубами в широкой улыбке.

Хозяин же хлопает в ладоши – и языки пламени оживают.

Деана слышит далекий гром, словно урчание близящейся грозы, чувствует дрожь каменных плит, видит блеск стали, летящей к ее груди.

Она машинально отбивает и контратакует, изогнутый клинок сабли расходится с ней на волос, распарывая праздничные одежды, Деана уклоняется, пропуская прыгнувшего мужчину рядом с собой, и широко рубит его через спину. Тут нет места для честного боя. Тут место культа и жертвенности. Так некогда, во времена, когда боги были молоды, между ними завязывались перемирия: через боль и страдание. Не благодаря заунывным молитвам, но через жертву тела и крови.

Обрар делает еще два шага, разворачивается и вытягивает в ее сторону стальную трубку, выхваченную из рукава. Щелкает пружина, маленькая стрелка летит к Деане, тальхеры чертят сложный, невозможный для повторения танец, и стрелка оказывается отбита куда-то под купол потолка.

Это не противник для нее – она настигает его в два прыжка, связывает его клинок короткой «мельницей», а второй саблей рубит по запястью. Это ее фокус, она научила своих братьев этому удару, после которого враг обычно вопит и отскакивает прочь, сжимая обрубок руки.

Как это делает сейчас Обрар из Камбехии.

Кровь из предплечья бьет яркой струей и дымится, падая на черные камни Ока.

Громыхание грозы усиливается.

Деана смотрит на танец раненого князя, видит шок на его лице, недоверие во взгляде, страх, а после решает, что – хватит, а потому прыгает и в обманном движении показывает удар в лицо, а когда мужчина непроизвольно вскидывает вверх руки, вторая сабля втыкается ему в грудь.

Она прижимается к нему, придерживает. Желание увидеть смерть того, кто едва не отобрал у нее все, сильно; оно… словно не до конца ее. Но она смотрит. Обрар открывает рот, кашляет, плюется кровью, глаза его закатываются, ноги подгибаются. Он подрагивает на ее сабле, пока она, уже не в силах его удержать, отступает и вырывает клинок.

Око взрывается пламенем и пригасает.

Ушел еще один потомок авендери.

Площадь, стены домов, крыши проваливаются в бездну тишины: будто никто не понимает, что теперь делать.

Деана тоже не знает. Грохот, ритм Ока утихает в ней, и вместе с ним гаснет сани. Она чувствует себя выжженной, пустой и легкой, словно сброшенная змеиная шкурка. Ладони ее трясутся, ноги дрожат. Кто-то зовет ее по имени, она идет на этот голос. Минует границу Ока, минует солдат, которые смотрят на нее как на странное создание не из этого мира, и солдаты не способны даже шевельнуться. Соловьи, Тростники и Буйволы, смешанные с гвардией Обрара, словно превращаются на миг в каменные статуи.

Она встает на вершине лестницы.

Слышит одинокий голос, пробивающийся двумя словами сквозь шум тысяч прочих, двумя словами, которые бьют во весь город:

– Агарес ахи! Агарес ахи! Агарес а-а-ахи-и-и!!!

Уроки, которые давал ей Самий, возвращаются. Огонек – васхи, жар – санахи, пламя – ахен. Язык Огня не сумеет отделиться от суанари.

Ахи – огонь.

Огонь Агара.

Она смотрит на себя: темно-желтая та’чаффада до самых коленей заляпана кровью, потеки той размазываются в форме пожирающих ее снизу огней.

Она оскаливается в улыбке, что могла бы напугать и безумца.

– Агарес ахи!!! – доносится со всех сторон.

^–Агарес ахи, – повторяет мальчик, который является Оком Бога. – Огонь Агара. И согласно договору, во всем этом нет божественного вмешательства, есть лишь смертные, вера и пламень, горящий в их душах. – Он вскидывает голову и вызывающе осматривает всех. – Или кто-то считает иначе?

Две вещи происходят одновременно.

Мужчина в красном панцире отпускает руку женщины и тянется к ее посоху. Вырывает его, сдвигая вперед, посох ударяет в пол и брызгает на всех ржавой пылью, освобождая сверкающий клинок в четыре фута длиной. Острие его летит к груди сидящего на троне мальчишки, но на пути его вдруг оказывается ураган белизны.

Это вторая женщина, вся в белом, которая до этого времени не произнесла и слова и, казалось, дремала.

Одежды ее падают на землю, открывая черное, словно эбеновое дерево, тело лишь в набедренной повязке, украшенное несколькими золотыми цепочками. Внушительный вид, особенно если принимать во внимание оружие, напоминающее тяжелую саблю с расширенным кончиком и рукоятью двуручного меча.

Атакующий мужчина стонет, пытаясь парировать нанесенный сверху удар, потому что теперь ясно видно: женщина выше его на голову. Оружие ее проламывает неловкий блок и задевает маску, напоминающую струп.

Маска крошится на тысячи осколков со звуком лопающегося хрусталя, открывая…

Еще одну.

Отверстия для глаз заслоняют два кусочка чего-то, выглядящего как вулканическое стекло, вертикальная щель шириной в четверть дюйма начинается под подбородком и заканчивается там, где у человека находится нос. Эта маска не совсем маска, такое лицо словно выплывает из тумана памяти, хотя память и пытается оттолкнуть его в закуток, предназначенный для легенд и сказок.

Мужчина отскакивает, покачиваясь. Одной рукой он выполняет сложное движение оружием, другой дергает себя за бок. Панцирь спадает с него с сухим шелестом, оказываясь не чем иным, как двумя фрагментами тонкой, покрытой лаком кожи. Это маскарад, а уж коли маски сброшены, воин намеревается выступить в истинном своем виде.

Чернокожая женщина позволяет это ему, спокойно на него поглядывая. Она не боится, ее красивое лицо с идеально вылепленными скулами и полными губами не выражает ничего, кроме интереса с ноткой отвращения.

Броня ее противника показывается во всей красе. Она белая, а в местах сочленений имеет цвет старой слоновой кости. Это слабые точки, и женщина внимательно за ними наблюдает.

– Венлегго, – тихо говорит чернокожая великанша. Это первое ее слово, и, кажется, только воин из пустыни, стоящий рядом с хозяином с мечами в руках, удивлен. – Это плохо, что вы вмешиваетесь.

Белый доспех молчит, что и понятно, поскольку женщина, с которой он пришел, отступила на несколько шагов и никто не может быть его голосом. Оружие, которое он удерживает двумя руками, нацелено в грудь темнокожей. Он проиграл. Он должен понимать, что проиграл, потому что здесь, в комнате под храмом Владыки Огня, лишь неожиданная атака могла дать ему шанс убить мальчишку. Его спутница стоит рядом и смотрит на темнокожую великаншу гордо и без страха.

– Не притворяйся, что ты удивлена, Деменайя. Ты знала, кто мы такие. Нам отказали в правах, оттого мы берем что наше.

Хозяин поднимается с трона и, обойдя свою защитницу, встает напротив этой пары:

– Берете? Я так не думаю. У вас был шанс, но вы проиграли. Честно. А в ответ попытались устроить убийство исподтишка.

Узкий клинок подрагивает, но не приближается к Самию ни на волос.

Всякий хочет жить.

– Ты уйдешь. В память о прошлых союзах и из-за отчаяния от кааф. Но теперь нас не связывают никакие клятвы или обещания. Если хотите войну – то вы ее получите. А как она выглядит – смотри.

Кричат площадь, стены домов, крыши. Толпу охватывает религиозный экстаз. Кто-то прорывается за кордон солдат, танцует, кружится, один из щитоносцев поднимает копье, но вдруг падает – опрокинутый ладонями, множеством ладоней, – а товарищи его миг-другой сопротивляются, а потом смыкаются в защитный круг, закрываются за стеной щитов, словно в крепости, где-то за спиной Деаны резко звенят клинки, она медленно поворачивается: если бы кто-то попытался напасть на нее, она погибла бы от первого же удара, потому что тальхеры сделались тяжелы, словно кузнечные молоты, она едва может удержать их, но не она цель нападения, это сходятся в схватке желтизна, зелень, цвет коричневый и красный, каждый против каждого – так ей кажется, хотя красный, цвет курток гвардии Обрара, падает чаще, а вокруг нее вдруг вырастает стена двух, трех рядов вооруженных солдат – это Соловьи отделяют ее от мира, они наконец обрели свою лояльность, нашли свой миг, она смотрит на лица, молодые и старые, на которых отпечатались страх, обожание и чувство вины, и знает, что они – ее, не навсегда, о нет, но сейчас, здесь их жизнь – в ее руках, жаль только, что ни один не думает о том, чтобы подойти, подставить плечо, поддержать, а она вот-вот упадет…