Роберт Вегнер – Небо цвета стали (страница 109)
– Ты говоришь это, чтобы сломить мой дух?
Было темно, и они не глядели друг на друга, а потому пользовались обычным
– Дружище, – это было странное «дружище», почти ласковое и совершенно непохожее на кузнеца, – твой дух – велик, как зад Белой Кобылы, и тверд, как Ее копыта. Его не сломить. Я говорил с людьми, они рады, что командуешь ты. Они готовы к схватке с Йавениром и знают, что под твоим руководством мы задержим их на день, два и даже три, если понадобится. Будем делить воду для лошадей, а сами – пить собственную мочу. А потом – как знать, может, прибудут остальные обозы, а может, и сам Ласкольник во главе двадцати тысяч всадников. Милость Владычицы Степей – капризна.
– Милость Владычицы Степей нисколько меня не касается. Если она желает помочь, пусть принесет нам дождь, а лучше – дней на десять, чтобы им пришлось атаковать только пешим ходом и чтобы огонь не мог зажечь ни стебля травы. Или пусть даст нам двадцать тысяч конных. А если не желает помогать, то пусть убирается отсюда, чтобы, умирая, я не слышал стука Ее копыт.
Он не смотрел на Анд’эверса, а потому услыхал только его тихий смешок.
– Смелые слова. Я знаю таких, кто поставил бы тебе их в упрек.
– А я – таких, кто со мной согласился бы.
Установилось молчание. Формально кузнец стал в иерархии ниже Эмн’клевеса, он должен был держаться подальше от передовой, чтобы принять командование, когда караван снова двинется в путь. Но на самом деле важным оставалось лишь то, что нынче он не играл уже никакой роли в жизни лагеря Нев’харр. Но только дурак пренебрег бы его опытом.
– Это не имеет значения, – нарушил тишину
– Хм… И каким же способом?
– Если эти грязные козолюбы атакуют быстро и во всю силу, значит – они уже близко. Если не станут спешить, тогда остальные обозы далеко – или их уже разбили. Помни, что нам неизвестно, где еще трое Сынов Войны.
– Далеко.
– Откуда тебе знать?
– Потому что если бы Йавенир верил, что они справятся сами, то не появился бы здесь лично. Нет. Он захочет командовать каждым боем самолично, чтобы слава снизошла на него одного. А они нападут быстро, чтобы сломить нас завтра, – и он использует для того сахрендеев.
Сахрендеи. Они весь день стояли в стороне, и теперь было понятно почему. Отец Войны придерживал их для главного штурма, в котором никто не станет брать пленных.
– Я знаю тех, кто ждет не дождется встречи с ними.
Кузнец показал ему сжатый кулак. Простейший из знаков
– Что говорят колдуны? – спросил он.
– Как всегда, – пожал плечами Анд’эверс. – Бормочут что-то без смысла. Знают, что шаманы Йавенира где-то готовятся к бою, но пока что якобы это не выглядит слишком опасно. Полагаю, что настоящие жереберы ударят завтра, когда выспятся. Кроме того, Хас и Орнэ непрерывно кружат по южному краю лагеря. Говорят что-то о сборе духов, которого не должно быть – или которое происходит в поганом месте. Выглядят словно пара исхудавших гончих, взявших странный след и не знающих, броситься вперед или сбежать.
– Прикажи им отправляться спать. Ты, пожалуй, единственный, кого они слушают.
– Хорошо.
Кузнец обернулся и сделал несколько быстрых шагов в ночь.
– Мне жаль насчет Фер’бонеха, – донеслось из темноты.
Да. Фер’бонех. Материны глаза, фигура отца. Он сам вызвался в один из Листьев, и ничто не могло его удержать. А теперь остатки фургонов догорали в том месте, где он служил.
Эмн’клевесу хотелось ответить грубо, но из уст того, чьи двое сыновей как раз сражались в одном из внешних лагерей, это «мне жаль» прозвучало искренне.
В темноте долины зажглись огоньки. Кочевники готовились к следующей атаке.
– Прош… пошу, пошу, пош-ш-ш…
Был это писк, тихонький, словно мышиная смерть. Больше она не могла из себя извлечь. Было больно, но уже не так, как раньше, боль наполняла ее тело, и в некотором роде так стало лучше, без эпицентров страдания, борьбы за каждый вдох. Но Кей’ла уже так ослабела, что даже моргание было теперь серьезным поступком.
Она покачивалась тихонько, еще порой поднимая голову, хотя старший из стражников уже игнорировал ее. Собственно, она не видела слишком много, Мертвый Цветок время от времени окружали полоски горящих фургонов, но потом они угасли, кочевники еще несколько раз приготовились к атаке, но, похоже, им удалось захватить еще только один Листок, остальные отбили штурмы. Все это происходило в сотнях миль от нее, где-то на другом конце света, в месте, где не было крюков, медленного покачивания и ночи, которая вскоре собирается захватить всю Всевещность.
Это было худшее, что ее ожидало. Темнота. До той поры Кей’ла не знала, откуда черпает силу, теперь оказалось, что черпает она ее из чужих взглядов, из того, что прочие ожидают, когда она начнет плакать, умолять о милосердии, а потому она не могла этого сделать. На самом деле она так и не покинула круг подростков с палками, они окружали ее все время: в шатре вождя Волков, когда она говорила с его целительницей, женой или с ним самим, когда сидела рядом с умирающим лучником и когда повисла на ремнях – особенно тогда. Она должна была оставаться смелой и отважной. Потому что они хотели увидеть ее страх.
Но теперь, в темноте, когда никто на нее не смотрел, парни с палками исчезли, растворились во мраке, а вместе с ними ушла и решимость. Осталось отчаяние, чернейшее, чем глотка сквернейшего из демонов Мрака, сдерживающее ее дыхание умелей, чем воткнутые в кожу крюки.
«Нет, нет, нет… больше не хочу… не хочу жить… я… Кей’ла из рода Калевенхов… хочу умереть… не видеть смерти… не смотреть на горящие… фургоны… не хочу смотреть… Прошу… прошу, прошу… Приди, брат, и забери меня отсюда… Потому что это был ты… правда? Ты убил тех парней… приди ко мне… Прошу, прошу, прошу».
Изо всей этой молитвы наружу выходило только малое «прош… ппрош… пос…», которые, возможно, и были слышны – когда б кто-то приложил ухо к ее лицу. Но это не имело значения, важным осталось лишь то, что темнота наконец-то обнажила ее истинное лицо – маленькой трусихи, которая только и может, что скулить о милосердии. И, собственно, это тоже не имело значения. Важна была лишь боль, засевшая в ее теле, и то давящее на волю чувство, что она должна уже умереть. Должна была умереть множество раз, как и тысячи ее земляков, поскольку чрезвычайно неправильно, что она еще дышит, когда столько хороших людей погибло.
Голова, что лежала под ее ногами, превратилась во тьме в бесформенный сверток, но Кей’ла была уверена, что она насмешливо скалится на каждую такую ее мысль.
– Прош… пошу, пошу, пош-ш-ш…
Ответ на просьбы пришел в полной тишине. Один из ее стражников свалился на землю. Просто опрокинулся и больше не встал. Тот, что постарше, узнала она, поскольку молодой какое-то время назад уселся, опираясь об одну из жердей треноги, и, казалось, заснул. Шум, вызванный падением товарища, должен был его пробудить. Но нет, он даже не шевельнулся, хотя приятель его вел себя странно. Сперва некоторое время он лежал неподвижно, а потом – вдруг, в полной тишине, – разделился надвое. Одна из частей осталась на земле – пятно черноты во тьме, а вторая – двинулась вперед. Немного хаотически, покачиваясь легонько и выполняя странные нескоординированные движения. Словно сражалась с бурным течением дикой реки.
А потом перед Кей’лой, чуть ниже, выросло бледное лицо, окруженное черными волосами, и два холодных фонарика глаз, разгоняющих тьму.
В первый миг она его не узнала, настолько худым он был, словно его морили голодом много месяцев. Жирные волосы прилеплялись к светлому лбу, глаза сияли горячкой.
– …пришел, бра… тишка… я уже ду… мала, что… что… что ты забыл…
Он не ответил. Дотрагивался до нее движениями быстрыми и аккуратными, словно прикосновение языка ящерицы. Пальцы его жгли ледяным огнем, особенно в тех местах, куда воткнуты были крюки.
– За… берешь меня отсюда? Да… ле… ко…
Он не ответил – да она этого не ожидала, – даже выражения лица не изменил. Взглянул вниз, на лежащую между ними голову, склонился и обнюхал ее. Потом развернулся и исчез во тьме.
Кей’ла изо всех сил зажмурилась, но слезы все равно потекли.
Атаковали их, когда Кеннет уже начал сомневаться в разумности своего плана. Может, Лайва оказалась не настолько уж хорошей приманкой, как он рассчитывал, а может, преследователи готовы были удовлетвориться ее голодной смертью? Все сомнения разрешились однажды «утром», хотя они так и не сумели понять, зачем кто-то преследует аристократку и откуда этот «кто-то» взялся.
И кто – на милость всех богов – победил нападавших.
Это было перед самой побудкой, когда большинство людей спали, а часовые уже немного расслабились. Кеннет знал о таком, но не проявлял к солдатам за это особенной строгости. Здесь все было иначе, мир не менялся в ритме «день-ночь», отсутствовали какие-либо указания относительно течения времени, стража с одинаковым успехом могла длиться полчаса и половину ночи. В таких условиях, когда много дней странствуешь под одним и тем же небом, бдительность неизбежно притупляется.