Роберт Уилсон – Спин (страница 77)

Что бы ни творилось на берегу, сцены насилия были сокрыты от нас клубами дыма. Я помогал Диане на сходне, она морщилась при каждом шаге, рана снова потекла, бинты пропитались кровью. Мы поднялись последними; в тот же миг двое матросов начали затаскивать на борт алюминиевую конструкцию: руки на рукоятках лебедок, но взгляды устремлены на берег, на огненный столб.

Под палубой урчали судовые двигатели. Джала углядел нас, подбежал, подхватил Диану под другую руку.

– Мы в безопасности? – спросила Диана, заметив его присутствие.

– Нет, пока не выйдем из гавани.

Над серо-зеленой водой повисла какофония корабельных гудков: все пригодные к плаванию суда направлялись в открытое море. Джала глянул на пристань и оцепенел:

– Ваш багаж!

Он остался в одном из грузовичков. Два исцарапанных пластмассовых чемодана, полные бумаг, препаратов и цифровых данных. Брошены в кузове.

– Спускайте сходню, – скомандовал Джала матросам.

Те тупо уставились на него, пытаясь сообразить, имеет ли он право отдавать приказы. Первый помощник уже удалился на мостик. Джала выпятил грудь и выкрикнул что-то свирепое на языке, которого я не признал. Пожав плечами, матросы опустили железку обратно на причал.

Корабельная машина, готовясь к отходу, взяла басовую ноту.

Я помчался по сходне, и рифленый алюминий запел под ногами. Схватив чемоданы, я бросил последний взгляд на берег и увидел на дальнем конце причала отряд «новых реформази». Человек десять-двенадцать. Все бежали к «Кейптаун Мару».

– Отчаливаем! – кричал Джала, словно был за главного. – Отчаливаем, немедля!

Подмостки отправились в обратный путь. Я зашвырнул чемоданы на борт и вскарабкался следом.

Я успел аккурат к тому моменту, когда корабль пришел в движение.

Тут взорвалась еще одна цистерна с топливом, и всех нас швырнуло на палубу.

Кругом объята снами

Даже в более спокойные времена путешествовать автомобилем было затруднительно из-за ночных баталий между разбойниками и Калифорнийским дорожным патрулем, но с наступлением проблесков стало еще хуже. В такие периоды власти призывали воздержаться от любых необязательных поездок, но это не останавливало людей, возжелавших увидеться с родными или друзьями – или просто сесть в машину и катить куда глаза глядят, пока не кончится бензин. Или жизнь. Я по-быстрому собрал пару чемоданов. Взял все, что хотел сохранить, включая архивные записи, которые передал мне Джейс.

Тем вечером шоссе Альварадо встало из-за скопления машин; на Восьмой межштатной автомагистрали дела обстояли не намного лучше, и у меня была масса времени, чтобы обмозговать всю абсурдность моих ближайших планов.

Я бросился спасать чужую жену. Женщину, былые чувства к которой не принесли мне ничего хорошего. Закрывая глаза, пытаясь представить Диану Лоутон, я не видел связного образа, лишь размытое мелькание жестов и мгновений. Диана отбрасывает рукой волосы, прижимается к шерсти своего пса, Блаженного Августина. Диана тайком проникает в садовый сарай, где на полу лежит разобранная газонокосилка, и приносит брату портативное устройство для выхода в интернет. Диана на лужайке, в тени ивы, читает викторианские стихи, читает и улыбается, а чему улыбается – неясно; наверное, я не понял какой-то шутки, заключенной в строках «Где вечно зреет лето» или «А младенец знать не знал…».

Диану, которая – то неуловимым взглядом, то едва заметным жестом – всегда намекала, что любит меня (по крайней мере, я приходил к такому умозрительному выводу), но находилась в плену непонятных мне сил – своего отца, Джейсона, Спина… Да, думал я, нас связал именно Спин, связал и разделил, заточил в соседних комнатах, вот только в комнатах этих нет дверей.

Когда я проехал Эль-Сентро, по радио объявили о полицейской «спецоперации» к западу от Юмы: по меньшей мере три приграничные мили шоссе оказались закрыты для гражданских транспортных средств. Задержка обещала быть долгой; решив не терять времени, я свернул на местную объездную дорогу (на карте она выглядела вполне прилично) и погнал по пустыне на север, рассчитывая вырулить на Десятую автомагистраль возле границы штата неподалеку от Блайта.

Шоссе оказалось не такое забитое, но движение все равно было напряженным. Из-за проблесков весь мир словно перевернулся, и внизу стало ярче, чем наверху. То и дело небо от северного до южного горизонта рассекали особенно толстые световые артерии, словно трещины в мембране Спина, и сквозь эти трещины проглядывали фрагменты торопливой Вселенной.

Я думал о телефоне, лежащем у меня в кармане, телефоне Дианы с номером, по которому позвонил мне Саймон. Перезвонить я не мог: у меня не было номера Дианы, а номер ранчо (если они еще жили на том ранчо) в справочниках не значился. Я хотел лишь, чтобы телефон зазвонил снова. Хотел и страшился этого.

Возле Пало-Верде, ближе к выезду на внутриштатное шоссе, движение снова застопорилось. Было уже за полночь, и я ехал, пожалуй, не быстрее тридцати миль в час. Подумал, что неплохо бы поспать. Мне нужен был сон. В общем, решил остановиться: потеряю ночь, зато на дороги более-менее расчистятся. Но оставаться в машине не хотелось. Все автомобили на обочинах, брошенные и разграбленные, стояли с изумленно раззявленными багажниками.

К югу от городка под названием Рипли я увидел выцветшую и побитую песком рекламу мотеля, едва заметную в свете фар, и кое-как заасфальтированный двухполосный съезд с шоссе. Я рискнул свернуть и пятью минутами позже оказался у ограды с воротами, за которой стоял мотель (не исключено, что давно уже закрытый): двухэтажная лента номеров в форме подковы, а посередине бассейн; в свете мерцающих небес мне показалось, что в бассейне нет воды. Я опустил стекло и нажал на кнопку интеркома.

Ворота открывались с контрольной панели (та, по всей видимости, находилась в безопасном отдалении); рядом с воротами высился шест с видеокамерой размером с ладонь. Камера покрутилась, исследовала меня, после чего динамик, установленный на уровне автомобильного окошка, затрещал и ожил. Заиграла музыка. Не в стиле «ваш звонок очень важен для нас»: где-то в мотеле (то ли в подвале, то ли в фойе) кто-то слушал нормальную человеческую музыку. Я разобрал несколько тактов, после чего услышал голос: отрывистый, холодный, недружелюбный:

– Сегодня гостей не принимаем.

Прошло несколько секунд. Я снова нажал на кнопку интеркома.

– Что непонятного? – осведомился прежний голос.

– Могу заплатить наличными, если это изменит ваше мнение, – сказал я. – И не стану торговаться.

– Нет, не пойдет. Прости, приятель.

– Стойте, погодите… Я и в машине посплю. Может, впустите на территорию, чтобы мне хоть как-то поспокойнее было? Я припаркуюсь за мотелем, там с дороги не увидят.

Пауза подольше. Я слушал, как труба играет в догонялки с рабочим барабаном. Композиция показалась до боли знакомой.

– Извини, не сегодня. Проезжай.

И снова тишина. Прошло еще несколько минут. В предмотельном оазисе (пальмы и мелкий гравий) разорялся кузнечик. Я снова нажал на кнопку.

– Так, слушай сюда, – тут же отозвался владелец мотеля. – Мы тут вооружены и уже начинаем сердиться. Так что послушай доброго совета, проваливай.

– «Гарлемский воздуховод», – сказал я.

– Прошу прощения?

– Музыка, что у вас играет. Это ведь Эллингтон, «Гарлемский воздуховод». Судя по звучанию, запись годов пятидесятых.

Еще одна долгая пауза, хотя динамик теперь не отключался. Я был почти уверен, что не ошибся, хотя не слушал эту мелодию Дюка уже много лет.

Затем музыка умолкла, словно ниточка оборвалась, на середине такта.

– Есть еще кто в машине?

Я опустил стекло и включил верхний свет. Камера взяла панорамный кадр и снова повернулась к моему лицу.

– Ну ладно, – произнес голос. – Давай так. Скажешь, кто в этом треке играет на трубе, и я откачу ворота.

На трубе? Так, состав ансамбля Дюка Эллингтона в середине пятидесятых. Пол Гонсалвес? Нет, он играл на саксе. Трубачей было несколько. Кэт Андерсон? Вилли Кук? Ох, как же давно это было!

– Рэй Нэнс, – сказал я.

– Не-а. Кларк Терри. Но я, пожалуй, все равно тебя впущу.

Я остановился у входа в фойе. Владелец вышел мне навстречу: высокий мужчина лет сорока в джинсах и свободной клетчатой рубашке. Он смерил меня подозрительным взглядом:

– Без обид, но такого раньше не было.

Он указал на небо – на проблески, от которых его кожа светилась желтым, а оштукатуренные стены казались тошнотворно-охристыми.

– Когда закрыли въезд в Блайт, люди тут дрались за комнаты. В буквальном смысле дрались. Двое ребят достали пистолеты – стояли прямо там, где вы сейчас стоите. Да, в ту ночь я подзаработал, но вдвое больше потратил на ремонт. Постояльцы перепились, заблевали мне все номера, занавески в клочья подрали. На Десятом было еще хуже. В гостинице «Дейз» зарезали ночного администратора. Тогда-то я и поставил ограду с воротами, сразу после того и поставил. Теперь, как только начинаются проблески, я выключаю знак «Свободные номера», запираюсь и жду, когда все закончится.

– И слушаете Дюка, – добавил я.

Он улыбнулся, и мы отправились в фойе, к регистрационной стойке.

– Дюка, – кивнул он, – или Попса, или Диза. Или Майлза, под настроение.

Он называет мертвецов по именам, отметил я, настоящий фанат.

– Строго до шестьдесят пятого года.