Роберт Уилсон – Спин (страница 62)

– Пожалуй, здесь нам больше делать нечего.

– Запомни это место, – попросил Джейсон. – На случай, если я забуду.

Тем вечером мы смотрели выборы по видеосистеме Лоутонов: диагональ впечатляющая, но железо безнадежно устаревшее. Кэрол куда-то задевала глазные линзы, поэтому устроилась поближе к экрану и постоянно моргала. Почти всю свою взрослую жизнь она игнорировала политику («Это Эдова епархия»), и нам пришлось рассказать про основных игроков. Но ей, похоже, нравилось, что все мы по-семейному собрались в гостиной. Джейсон пошучивал, Кэрол вежливо смеялась, и тогда я находил в ней некоторое сходство с Дианой.

Она, однако, быстро утомилась и ушла к себе в комнату, прежде чем начали оглашать результаты голосования по штатам. Сюрпризов не было. Ломакс забрал весь Северо-Восток, почти весь Запад и Средний Запад; на Юге дела у него обстояли похуже, но даже там голоса «против» разошлись между традиционными демократами и христианскими консерваторами, к тому же почти поровну.

Когда на экране возник последний соперник Ломакса (с мрачной физиономией он вежливо признал поражение), мы принялись убирать кофейные чашки.

– Выходит, наши победили, – сказал я.

– Не уверен, что наши участвовали в выборах, – улыбнулся Джейс.

– Погоди, а Ломакс? По-моему, для нас он неплохой вариант.

– Может быть. Но не думай, что ему есть дело до «Перигелия» и проекта репликаторов. Для него это лишь удобный повод урезать космический бюджет – с таким видом, словно это огромный скачок вперед, – высвободить федеральные средства и перебросить их военным. Вот почему Эд так и не сумел собрать своих аэрокосмических корешей в антиломаксовскую коалицию. Ни «Боинг», ни «Локхид Мартин» не оголодают. Ломакс лишь хочет, чтобы они переформатировали производство.

– Под оборонку, – заключил я.

Временное постспиновое затишье в глобальном конфликте давно осталось в прошлом. Быть может, переоснащение армии – не самая плохая мысль.

– Если верить словам Ломакса.

– А ты не веришь?

– Увы, не могу себе позволить, – сказал Джейсон.

На этой ноте я удалился в постель.

Утром я сделал первую инъекцию. Джейсон растянулся на диване в громадной гостиной Лоутонов лицом к окну. В джинсах и легкой рубашке он походил на болезненного, но вполне довольного жизнью аристократа. Если он и боялся, то неплохо это скрывал. Он закатал правый рукав и обнажил локтевую ямку.

Я достал из саквояжа шприц, нацепил на него стерильную иглу, наполнил его прозрачной жидкостью из ампулы, которую мы не стали относить в потайное место. Вон отрепетировал со мною этот момент: протокольные правила перехода в Четвертый возраст. На Марсе церемонию проводили в торжественной и умиротворяющей обстановке; здесь же нам пришлось довольствоваться ноябрьским солнцем и тиканьем дорогих часов.

Перед инъекцией я протер Джейсу кожу спиртом и сказал:

– Смотреть необязательно.

– Но мне интересно, – возразил Джейсон. – Покажи, как это делается.

Ему всегда хотелось узнать что-нибудь новое. Понять, как все устроено.

Сразу после инъекции ничего не произошло, но к следующему полудню у Джейсона слегка поднялась температура.

С субъективной точки зрения, сказал он, состояние не отличается от легкой простуды. Ближе к вечеру он уже умолял меня взять термометр с тонометром и… ну, если не вдаваться в подробности, куда-нибудь сгинуть вместе с ними.

Поэтому я поднял воротник в попытке закрыться от дождя (противной назойливой мороси, зарядившей ночью и не унимавшейся весь день), вновь пересек лужайку, вошел в материнский дом, достал из погреба коробку «Памятные вещи (учеба)» и отнес ее в гостиную.

Свет за шторами был тусклый, как обычно бывает в дождливую погоду, и я включил лампу.

Мать умерла в пятьдесят шесть. Восемнадцать лет – чуть больше трети ее жизни – я прожил под одной с ней крышей. Об остальных двух третях мне было известно лишь с ее слов. Время от времени она говорила о родном городе под названием Бингем. Например, я знал, что мать жила там со своим отцом (не просто риелтором, а «Риелтором – с большой буквы») и мачехой (соцработницей) в доме на вершине холма и по обе стороны круто идущей вверх (или вниз?) улицы росли деревья; что у нее была подруга детства по имени Моника Ли; что в городке были крытый мост через реку под названием Литл Вайклиф и пресвитерианская церковь, куда мать перестала ходить, едва ей исполнилось шестнадцать, и куда не возвращалась до похорон родителей. Но она никогда не упоминала Беркли, не говорила, как планировала распорядиться своим дипломом бизнес-управленца, и не рассказывала, почему вышла замуж за моего отца.

Пару раз она снимала с полки коробки и показывала мне их содержимое: думаю, чтобы я хорошенько запомнил, что в ее жизни были все те невероятные годы, когда меня еще не существовало. Смотри, вот доказательства: экспонаты А, Б и В, три коробки с памятными вещами и всякой всячиной. Где-то в этих коробках, сложенные вдвое, хранились фрагменты реальной, верифицируемой истории: пожелтевшие передовицы газет с сообщениями о терактах, войнах, выборах или импичментах. Здесь же лежали безделушки, которые я маленький так любил держать в руках: тусклый полтинник, отчеканенный в год рождения ее отца (1951), четыре розово-коричневые ракушки с пляжа в заливе Коксбук.

Меньше всего я любил коробку с надписью «Памятные вещи (учеба)». В ней хранился предвыборный значок какого-то кандидата от демократов (очевидно, безуспешного), и он нравился мне за яркие цвета, но все остальное место занимали диплом, несколько страниц, вырванных из выпускного альбома, и связка маленьких конвертов, которые мне никогда не хотелось (да и не разрешалось) трогать.

Теперь же я открыл на пробу один конверт и вскоре понял, что это 1) любовное письмо и 2) написанное почерком, вовсе не похожим на убористый почерк отца, который я видел в посланиях из коробки «Памятные вещи (Маркус)».

Стало быть, в колледже у матери была любовь. Такие новости могли бы озадачить Маркуса Дюпре (мать вышла за него через неделю после выпускного), но вряд ли шокировали бы кого-то еще. Я так и не понял, зачем было прятать коробку в погребе – после того, как все эти годы она неизменно стояла на самом видном месте.

Может, ее спрятала вовсе не мать? Я не знал, кто заходил в дом с тех пор, как ее хватил удар, и до моего приезда днем позже. Кэрол обнаружила мать в бессознательном состоянии на диване, а кто-то из прислуги Казенного дома, наверное, помог прибраться. Еще здесь побывали санитары, готовившие мать к транспортировке. Но ни у кого из них не нашлось бы хоть сколько-нибудь убедительной причины уносить коробку «Памятные вещи (учеба)» в погреб и прятать в темный проем между котлом и стенкой фундамента.

Да и стоит ли забивать себе голову? В конце концов, это не преступление – переставить коробку с одного места на другое, хоть и странно. Может, козни местного барабашки? Скорее всего, я никогда не узнаю, что случилось, поэтому нет никакого смысла об этом размышлять. Все в этой комнате, все до единого предметы в доме, включая коробки, рано или поздно будут проданы, уничтожены или разобраны по частям. Я тянул резину, Кэрол тоже не спешила, но это дело давно пора было довести до конца.

Однако пока…

Пока я вернул коробку «Памятные вещи (учеба)» на верхнюю полку этажерки – поставил между «Памятными вещами (Маркус)» и «Всякой всячиной», придав пустой комнате привычный вид.

Самый непростой вопрос, который я поднимал, общаясь с Воном Нго Веном по поводу предстоящей процедуры, касался совместимости препаратов. Я не имел никакой возможности приостановить традиционное лечение (ибо у Джейсона тут же начался бы пагубный рецидив), но в высшей степени опасался комбинировать ежедневную лекарственную пропись с марсианской биохимической реконструкцией.

Вон пообещал, что проблем не будет. Коктейль долгожителя не являлся «лекарством» в общепринятом смысле слова. По сути дела, с моей легкой руки в кровоток Джейса попало нечто вроде компьютерной программы, которую запустит сама биология. Земные лекарства обычно работают с белками и клеточными оболочками, но зелье Вона воздействует на саму ДНК.

Веществу тем не менее предстояло проникнуть в клетки, а по пути договориться с составом крови и иммунной системой Джейсона. Но Вон был категоричен: это не имеет значения. Коктейль достаточно гибок и способен действовать на фоне любого физиологического состояния, кроме разве что смерти.

Однако ген АРС так и не переселился на красную планету, и лекарства, которые принимал Джейс, оставались там неведомы. Вон настаивал, что мои опасения необоснованны, но я заметил, что он улыбался реже обычного. В итоге сошлись вот на чем: я приторможу с лечением АРС на неделю перед первой инъекцией. Не остановлю его, но снижу дозировку.

Похоже, наша тактика сработала. Ко времени прибытия в Казенный дом у Джейсона наблюдалась лишь незначительная симптоматика (притом что дозировка лекарств заметно снизилась), и мы приступили к процедуре с самым оптимистичным настроем.

Через три дня я уже не мог сбить температуру. Днем позже Джейсон впал в беспамятство. На следующий день кожа его покраснела и пошла волдырями. Тем вечером он начал кричать.

И кричал даже после того, как я поставил ему укол морфия.