Роберт Уилсон – Спин (страница 43)

Не прошло и месяца, как Джейс вернулся в «Перигелий». Вышагивал по коридорам с такой важностью, словно его распирало от прилива небывалой энергии.

С собой он привез армию охранников в черном, представлявших невесть какое ведомство; считалось, что они работают на Государственное казначейство. Следом явились батальоны поскромнее: сперва подрядчики, а после них замерщики. И те и другие шныряли по коридорам, отказываясь вступать в разговоры с резидентами фонда. Молли регулярно пересказывала мне слухи: то территорию хотят выровнять, то собираются расширить; то всех нас уволят, то всех повысят. Короче говоря, что-то назревало.

Почти всю неделю Джейсон не выходил со мной на связь. Затем – в четверг, во второй половине дня, когда ручеек пациентов иссяк, – Джейс позвонил мне в кабинет и велел явиться на второй этаж: «Хочу тебя кое с кем познакомить».

Не успел я дойти до лестничного колодца (с недавних пор он находился под усиленной охраной), как эскорт вооруженных людей (у каждого на груди универсальный пропуск) подхватил меня и препроводил в конференц-зал второго этажа. Очевидно, меня вызвали не просто поздороваться. Здесь была утроба «Перигелия», где творились такие дела, знать о которых мне не следовало. Но Джейсон, по всей видимости, вновь решил поделиться со мною секретами. Приятно, но страшновато: у Джейсоновых тайн всегда имелась неприглядная сторона. Сделав глубокий вдох, я ввалился в конференц-зал.

Я увидел стол красного дерева, полдюжины плюшевых кресел и двоих мужчин.

Одним из них был Джейсон.

Второго я сперва принял за ребенка. Жутко обгоревшего ребенка, отчаянно нуждающегося в пересадке кожи: по крайней мере, на первый взгляд. Этот индивидуум – примерно пяти футов росту – стоял в углу комнаты, одетый в синие джинсы и белую хлопчатобумажную футболку. Плечи у него были широкие, глаза круглые, с покрасневшими белками, а руки чуть длинноваты для его укороченного торса.

Но сильнее всего меня поразила его кожа: матовая, угольно-черная и абсолютно безволосая. Не морщинистая в привычном смысле этого слова – она не висела на костях, словно шкура бладхаунда, – но глубоко текстурированная, бороздчатая, словно корка мускусной дыни.

Человечек шагнул вперед и протянул мне маленькую морщинистую руку. Я нерешительно пожал ее. Пальцы на вид как у мумии, подумал я. Но мясистые, словно листья пустынного растения. Я будто стиснул пригоршню побегов алоэ вера, и те ответили рукопожатием. Существо растянуло губы в улыбке.

– Вон! – воскликнул Джейсон.

– Вон?.. Что? – не понял я.

Незнакомец расхохотался, демонстрируя крупные тупоконечные, безукоризненно ровные зубы.

– Обожаю эту шутку! – произнес он. – Сколько раз слышал, и всегда смешно!

Полностью его звали Вон Нго Вен. Он прилетел с Марса.

Марсианин.

Обманчивое определение. У марсиан богатая литературная история, от Уэллса до Хайнлайна. Но в реальности Марс, конечно же, был мертвой планетой. Пока мы его не оживили. Пока не вывели собственную породу марсиан.

Передо мной, несомненно, стоял живой представитель этой породы, гуманоид на 99,9 процента, хоть и скроенный по непривычным лекалам. Человек с Марса, потомок колонистов с историей длиною в сотню тысяч лет – разумеется, по летоисчислению Спина, ибо люди отправились на Марс всего лишь два земных года назад. Марсианин говорил на педантичном английском: акцент отчасти оксфордский, отчасти нью-делийский. Марсианин прошелся по комнате. Марсианин взял со стола бутылку, открутил крышечку, сделал большой глоток. Марсианин отер губы рукой. На морщинистой коже марсианина остались капельки воды.

Я сел и старался не пялиться на марсианина, пока Джейсон все объяснял.

Ниже привожу его рассказ: в чем-то упрощенный, а в чем-то расширенный подробностями, которые я узнал позже.

Марсианин покинул свою планету незадолго до того, как ее заключили в мембрану Спина.

Вон Нго Вен, историк и лингвист, по марсианским меркам довольно молодой (пятьдесят пять земных лет), в превосходной физической форме. По профессии ученый, в данный момент без постоянного места работы. Трудился в сельскохозяйственных кооперативах – то в одном, то в другом – на общественных началах; провел искрень-месяц в дельте реки Кирьолох (мы называли эти места равниной Аргир, а марсиане – «эпу Барьял», равниной Барьял), после чего получил повестку: пришла пора отдать долг родной планете.

Подобно тысячам мужчин и женщин своего возраста и социального статуса, Вон подал несколько заявлений в комитеты, координирующие план путешествия на Землю, но вовсе не ожидал, что выберут именно его. По природе своей Вон был относительно застенчив и предпочитал не отдаляться от границ своей префектуры, разве что путешествовал по ученым делам и ездил на семейные встречи. Получив повестку, Вон впал в глубочайшее смятение и, не вступи он недавно в Четвертый возраст, пошел бы на попятную. Ведь непременно найдется человек, более пригодный для этой задачи. Оказалось, не найдется: власти настаивали, что биография и таланты Вона как нельзя лучше подходят для подобной затеи. Поэтому Вон, уладив те немногие дела, что у него были, сел на поезд и явился на космодром, расположенный в Базальтовой суши (на наших картах эта местность называется Фарсидой), где его подготовили к дипломатической миссии: ему предстояло отправиться на Землю в качестве посла Пяти республик.

Марсианские технологии уже освоили транспортировку людей сквозь космические пространства, но это произошло совсем недавно. В прошлом руководящие советы Республик считали подобные поползновения в корне неразумными, ибо они с высокой долей вероятности привлекут внимание гипотетиков, приведут к напрасной трате ресурсов и не обойдутся без крупномасштабного промышленного производства, тем самым нанося сокрушительный (в том числе и финансовый) удар по чрезвычайно уязвимой биосфере, требующей самого тщательного управления. Консерваторы от природы, марсиане питали инстинктивную склонность к тезаврации. За долгие тысячелетия им удалось развить простые и биологические технологии до впечатляющего уровня, но скромный индустриальный фундамент и без того уже нагрузили сверх всякой меры, затеяв беспилотные исследования крошечных (и, как оказалось, бесполезных) естественных спутников планеты.

Однако марсиане уже несколько веков устремляли задумчивые взгляды в сторону Земли, окутанной саваном Спина. Марсиане помнили, что эта темная планета – колыбель человечества, а благодаря телескопическим наблюдениям и данным, полученным с запоздавшего ковчега ЯЭДУ, выяснили, что окружающая Землю мембрана – вполне проницаемая штука. Марсиане знали о темпоральной природе Спина, хотя оставались в неведении относительно его движущих механизмов. Считалось, что полет с Марса на Землю возможен, но непрактичен и труднореализуем. В конце концов, Земля погружена в почти полный стазис; оказавшись по ту сторону ее мембраны, путешественник попадет в ловушку на многие тысячелетия – даже если (по собственным подсчетам) отправится домой на следующий день.

Но не так давно бдительные астрономы заметили, что в сотнях миль над полюсами Марса потихоньку образуются кубообразные конструкции: артефакты гипотетиков, почти идентичные тем, что зависли над полюсами Земли. Спустя сотню тысяч лет безмятежного одиночества Марс все-таки привлек внимание безликих и всемогущих существ, с коими делил Солнечную систему. Напрашивался неизбежный вывод: вскоре над Марсом появится собственная мембрана. Могущественные фракции взялись спорить, не пора ли обратиться за советом к ветерану Спина: статичной черной Земле. Сосчитали скудные ресурсы. Разработали и изготовили космический корабль. Прислали повестку Вону Нго Вену, лингвисту и ученому, ибо он обладал глубокими познаниями в земной истории (вернее, в тех ее фрагментах, что дошли до наших дней) и неплохо знал земной язык. Не сказать, что Вон Нго Вен этому обрадовался. Напротив, он пришел в состояние тихого ужаса.

Вон смирился с мыслью о том, что он, вероятнее всего, не выживет, еще когда проходил физическую подготовку к изнурительному заключению в тесном ковчеге на время длительного плавания по просторам Вселенной, а также к неизбежным тяготам и лишениям, связанным с безжалостной земной гравитацией. Три лета тому назад Вон потерял почти всех близких родственников во время разлива реки Кирьолох; то была одна из причин, по которой он подал заявку – и выиграл конкурс. Разумеется, все его ровесники боялись смерти, но Вон боялся ее меньше остальных. Однако он не спешил на тот свет и надеялся, что путешествие пройдет благополучно. Тренировался в поте лица. Изучал все премудрости и закоулки своего летательного аппарата. А если гипотетики все же заключат Марс в свою мембрану – только не подумайте, что Вон на это надеялся! – у него будет шанс вернуться: не на планету, ставшую чужой за миллионы лет, а в свой родимый дом, со всеми его напоминаниями об утратах и находках, пережившими эрозию времени.

Хотя на обратный вояж никто, разумеется, не рассчитывал: аппарат Вона умел летать лишь в один конец. Если Вон когда-нибудь вернется на Марс, то лишь по усмотрению благожелательных землян; а чтобы выписать ему билет домой, думал Вон, землянам придется проявить беспрецедентную щедрость.