Роберт Уилсон – Современный зарубежный детектив-9. Компиляция. Книги 1-20 (страница 985)

Моя мать была проституткой и наркоманкой.

С этого обвинения начался мой первый день учебы в средней школе.

В свои одиннадцать лет я в общих чертах знала, что такое секс, но считала, что им занимаются молодые люди, а не женщины возраста моей матери. А наркотики?

Я подумала о нашем соседе Кевине. Пока я и в снег, и в зной сидела на улице, терпеливо ожидая, когда мама освободится от клиентов, он курил у себя на заднем дворе большие белые самокрутки. Этот запах было ни с чем не спутать.

Так что при слове «наркотики» я представляла себе его сигареты со странным запахом. Ничего страшного я в них не видела, потому что в нашем районе траву курили почти везде.

О том, чем, оказывается, занимается мама, мне рассказала одноклассница. Невысокая и гибкая Сьюзан походила на хорька. У нее, как и у меня, не было друзей, и теперь, оглядываясь назад, я думаю, что это могло бы нас сблизить. Но Сьюзан отчаянно хотела всем нравиться и поэтому издевалась надо мной.

Она объявила это на весь класс перед началом занятий, когда учитель еще не пришел. От потрясения я не нашлась с ответом и молча задумалась о нашем доме: о маминой спальне, куда мне категорически нельзя входить, если дверь закрыта; о спичках и пепельницах и о специфическом запахе, который я приписывала Кевину, хоть часто и казалось, что он исходит со стороны маминой комнаты.

Я не знала, какое из этих обвинений – проститутка или наркоманка – было хуже.

Воспитанные и популярные одноклассницы, которые не имели ничего общего со Сьюзан или со мной, тут же подхватили ее слова: «шлюха», «нарик», «шалава», «наркоша». Сначала – тихим шепотком от парты к парте, а потом загудел весь класс.

– Неправда! – Мой голос дрожал, но я сказала что требовалось, я решила все отрицать.

После того как в класс вошел учитель, дети разбежались по своим местам, их смех и презрительные взгляды повисли в спертом воздухе.

Из-под опущенных век я пристально наблюдала за девочками, которые обзывали мою мать.

– А где твой папа? – прошипела Сьюзан. – Он что, был одним из ее хахалей?

Хахалей.

Моя мать называла приходивших к ней мужчин клиентами. Когда я была совсем маленькой, она говорила, что это ее друзья. Названия менялись, но суть оставалась одна.

Учитель в рубашке с пятнами от кофе и нелепых очках встал из-за своего обшарпанного стола и с горящими глазами пообещал нам, что следующие несколько лет станут одними из лучших в нашей жизни.

Он солгал.

В тот же день, когда я вернулась из школы, дверь в спальню на удивление была открыта, а сама мама в халате сидела на кухне, облокотившись на столешницу.

Я замерла, следя за ней, и попыталась вспомнить, когда в последний раз видела маму в другой одежде, кроме халата. Прокрутив в голове события нескольких недель, пришла к выводу, что это было в начале летних каникул, когда мы ездили за новой школьной формой. С тех пор прошло полтора месяца.

– Мама! – окликнула я, закрывая за собой кухонную дверь.

Она достала из пачки сигарету и зажала ее между пожелтевшими пальцами. Я ждала, что мама поинтересуется, как прошел мой первый учебный день, но вместо этого она прикурила и продолжила смотреть в окно.

– На что ты смотришь? – спросила я, встав позади нее.

– Ни на что, – последовал сухой ответ.

Я замерла рядом, вдыхая сигаретный дым и стараясь не обращать внимания на тяжелый запах ее духов. В тесной кухне было жарко, и я, засучив рукава, положила руки на прохладную столешницу. Я ждала, что мама обратит внимание на мои покрытые шрамами запястья, но она ничего не сказала.

– Мам, можно спросить про папу? – Я стояла, затаив дыхание: раньше я никогда ни о чем подобном не спрашивала.

– Нет, – хмыкнув, отрезала она и встала, потягиваясь. – Сообразишь нам что-нибудь на ужин, пока я принимаю ванну? – спросила она, затушив сигарету о раковину, и, не дожидаясь ответа, вышла.

Услышав ее тяжелые шаги по лестнице, я поняла, что разговор окончен.

В новой школе со мной училась девочка из еще более неблагополучной семьи – Ребекка Лавери. Грязная и худая как щепка. Я же содержала себя в чистоте и порядке, потому что в семь лет научилась пользоваться стиральной машиной, утюгом и душем, а с восьми еще и готовила для нас с мамой. Я была рада, что неухоженный и жалкий вид Ребекки ненадолго отвлек других детей от образа жизни моей мамы. На какое-то время меня оставили в покое.

Как-то раз я сидела у кабинета медсестры после того, как на уроке рисования травмировала себя скальпелем. К тому времени я уже перестала наносить себе раны в поисках сочувствия, внимания и утешения. Оказывается, когда становишься старше, учителя и медсестры перестают тебя жалеть и обнимать после каждой небольшой ранки. Но я все равно продолжала резать руки, потому что это приносило чувство освобождения и облегчения. Но счастье длилось недолго, и я старалась не злоупотреблять, но не смогла удержаться при виде острого лезвия. Соблазн оказался слишком велик – мне вновь захотелось почувствовать желанную легкость и свободу.

Медсестра проворно обработала рану. Она отметила, что я выгляжу бледной, и велела мне посидеть в приемной – вдруг потеряю сознание. Я ждала, что она как-то прокомментирует бледные узоры шрамов на моих руках, но медсестра ничего не сказала.

Пока я бездумно сидела на стуле, в приемную вошла худышка Ребекка.

– Мистер Хестон сказал мне прийти сюда, – заявила она, и я запоздало поняла, что Ребекка обращается ко мне.

Я пожала плечами. Не я ее вызывала; мне-то зачем об этом сообщать?

– Ребекка? – Медсестра, которая перевязала мне рану, подбежала к Ребекке, присела рядом и крепко обняла ее.

Одиноко сидя в углу, я наблюдала за ними со смесью зависти и восхищения.

– Мы зададим тебе несколько вопросов, – приглушенно сказала медсестра куда-то в волосы Ребекки. – Возможно, тебе будет сложно отвечать, но очень важно, чтобы ты рассказала правду.

Они вместе прошли в медкабинет, а вслед за ними туда же направились две женщины в деловых костюмах. Через какое-то время, как раз когда меня собирались отпустить обратно в класс, Ребекка в сопровождении этих женщин вышла из кабинета. Ее глаза покраснели от слез.

– Все будет хорошо, тебе больше никогда не придется возвращаться домой, – утешала ее одна из женщин. – Ты переедешь в другое место. Там живут добрые люди, и они очень тебя ждут.

Эта новость облетела всю школу: Ребекку домогался человек, которого она называла «дядей». Видимо, через их дом проходило много мужчин, и я невольно сравнила ситуацию дома у Ребекки со своей.

Я не видела ни одного из маминых клиентов. Они мною не интересовались, а может, даже и не знали о моем существовании. Интересно, что бы они сделали, увидев меня после встречи с мамой. Стали бы проявлять ко мне нездоровый интерес, как к Ребекке ее «дядя»? Может быть, тогда меня тоже вызвали бы в кабинет, окружили вниманием и заботой и отправили жить к людям, которым я буду небезразлична? Эта мысль еще долго не давала мне покоя.

При прощании с Ребеккой слезы лились рекой. Ее судьбу оплакивали те самые девочки, которые еще недавно над ней смеялись. А я просто изнывала от зависти. Ребекку спасли. Теперь она будет купаться в любви, доброте и заботе.

Глава 10

Пола прислонила голову к раковине и с облегчением вздохнула. Она слышала, как в другой части салона Анна вполголоса разговаривала со стилисткой. Интересно, что ей сделают? Ведь стрижка и так короткая: сбритые виски и более длинные волосы на затылке. Поле такая экстравагантная прическа точно не пошла бы, но на Анне, в сочетании с ее миниатюрной мальчишеской фигурой, это выглядело элегантно и дорого. Подкрашивать корни тоже не было необходимости.

– Оставим маску примерно на полчаса, – сказала девушка-парикмахер, массируя Поле голову.

– Отличная идея – восстановить волосы, поврежденные в сауне, – вполголоса одобрила Анна.

Казалось, она стоит совсем близко. Пола открыла глаза, но тут же снова закрыла, потому что на веки попали брызги.

Анна положила руки ей на плечи, и Пола почувствовала, что расслабляется.

– А что вам, Анна, будут делать? – спросила она, поморщившись, когда стилистка потянула ее за спутанные волосы.

– Мм… просто подровняют кончики. Я хотела сделать мелирование, но поняла, что мне нравится, как мои волосы выглядят сейчас, – ответила Анна.

На ресепшен зазвонил телефон, и стилистка замерла, не выпуская из рук волосы Полы.

– Вы не против, если я отойду? – спросила она.

Пола молча махнула рукой.

– Не люблю, когда мастерам приходится выполнять еще и работу администраторов, – тихо призналась она Анне и, сделав паузу, смущенно хихикнула. – Вы, наверное, теперь думаете, что у меня барские замашки?

– Нет, меня и саму это жутко раздражает, – ответила Анна. – Я думаю, мы платим им достаточно, чтобы можно было нанять человека, который будет отвечать на телефонные звонки.

– Вот именно! – улыбнулась Пола и вновь опустила голову на раковину. – А вы не хотите составить мне компанию и пообедать, как только здесь закончим?

– Мисс Маси? – В салон вошла вторая парикмахерша и с приветливой улыбкой позвала Анну к себе. – Я освободилась.

Когда через тридцать минут стилистка снимала с головы Полы пленку, в животе у последней шумно заурчало. Она взглянула на Анну и поняла, что та так и не ответила на вопрос о совместном обеде. Пола хотела спросить еще раз, но, скользнув взглядом по ее субтильной фигуре, передумала. Вчера вечером Анна едва притронулась к салату. Вдруг у нее расстройство пищевого поведения? Тогда, наверное, бестактно настойчиво звать ее в ресторан.