Роберт Уилсон – Современный зарубежный детектив-9. Компиляция. Книги 1-20 (страница 824)
— Ничье. Сдал пустой листок.
Я и не знала, что так можно.
Раз за разом, оставшись одна в доме у миссис Прайс, я проверяла, заперта ли гостевая спальня. И с облегчением выдыхала, когда дверная ручка не поворачивалась.
Глава 24
За окном только начинало светать. По железной крыше барабанил дождь, зарыться бы поглубже под одеяло и не вылезать из постели, но пора было собираться в школу, вдобавок хотелось в уборную. Я встала и поплелась в ванную, не успев продрать глаза. По коридору я пробиралась, держась за стену, чтобы не споткнуться.
Когда я открыла дверь, в лицо бросился пар — первое, что я увидела заспанными глазами. Завеса рассеялась, и я разглядела, что у зеркала кто-то стоит и медленно-медленно поворачивается, оглядывается через плечо. Кто-то в атласном халате, светло-голубом, расшитом бабочками. В мамином халате. И поворачивается, поворачивается ко мне, а я еще в полудреме, и вокруг клубится пар... Ну конечно, мама, стоит в привычной позе у зеркала и вот-вот повернется и скажет: подожди, подожди еще чуть-чуть. А в зеркале — ее размытое отражение.
— Доброе утро, — сказала я, а она все поворачивалась и, когда наконец повернулась, назвала меня по имени:
— Джастина! Джастина, птенчик, прости меня, пожалуйста.
Миссис Прайс. Не мама, а миссис Прайс в мамином халате. Пол под ногами накренился.
— Заходи, дорогая, свободно. — И она прошла мимо меня в коридор, а с мокрых волос стекала по плечам, по спине вода, на голубом атласе темнели влажные пятна. От нее пахло моим мылом. Пояс у нее развязался, халат распахнулся, в вырезе мелькнула грудь.
И миссис Прайс исчезла в родительской спальне.
Я застыла, глядя в пустой коридор. Из спальни донесся голос отца, глухой, сонный, и звонкий голос миссис Прайс. Сдавленный смешок.
Я спустила пижамные штаны, села на унитаз — и на изнанке штанов, вдоль шва, увидела пятно крови. Кровь на белом фаянсе унитаза, кровь на туалетной бумаге. Наверное, ночью началось — пока я спала, что-то со мной происходило. Я не знала, что делать, и с мамой не посоветуешься. Включила воду, скинула пижаму и встала под душ. Сделала погорячее, потом еще горячее — хотелось раствориться в облаке пара. Мой шампунь стоял не на бортике, как обычно, а на полу в душевой кабинке, мыло еще не высохло. Я смотрела, как по ноге стекает кровь, темная, будто смородиновый сироп.
Когда я пришла завтракать, оба ждали меня на кухне. Отец варил овсянку, а миссис Прайс, уже в своей одежде, мазала маслом кусочек поджаренного хлеба.
— Наконец-то, — выдохнул отец, как будто я вернулась издалека или он потерял меня и нашел.
— У меня начались месячные, — сказала я, и лицо его застыло.
— Что? — переспросил он.
— Ах ты моя хорошая! — Миссис Прайс приобняла меня за плечи. — Отличная новость, правда, Нил?
— Да. — Лицо у отца оставалось неподвижным. Овсянка убегала. — Что нам теперь делать?
— Давайте я обо всем позабочусь. — Миссис Прайс сжала мое плечо. — Вы знаете, когда это случилось со мной, никто не объяснил мне, что к чему. Я думала, что умираю.
— Все в порядке, — сказала я. — В ванной нашлось кое-что из маминых запасов.
— Понятно, — отозвалась миссис Прайс. — Понятно. Но если нужна будет помощь...
— Что вы у нас делаете? — спросила я.
Миссис Прайс с отцом испуганно переглянулись. Да, ответили они хором, ясное дело, немного неожиданно. Так уж вышло, просто засиделись допоздна и решили, что безопаснее ей остаться на ночь, чем отцу после пары бокалов подвозить ее до дома. А еще — они обменялись взглядами — у них тоже замечательная новость. Миссис Прайс кивнула отцу — мол, скажи ей сам.
— Ну... — Отец снял с плиты овсянку, чтоб не пригорела. — Мы решили пожениться.
— Пожениться? — переспросила я.
— Да, — кивнул отец.
— Но всего четыре месяца прошло.
— Понимаю, родная, со стороны кажется, что мы торопимся...
— Когда?
— Думали в декабре, когда потеплеет. Как только каникулы начнутся.
— Всего два месяца осталось.
— Свадьба будет скромная. А потом все вместе отпразднуем Рождество, и мы поедем в свадебное путешествие, а ты поживешь в это время у Найтов. Надеемся, ты одобришь.
— Куда вы собираетесь?
— Недалеко. Может, на озеро Таупо. Заодно с дядей Филипом увидишься — он приедет, будет шафером на свадьбе.
— Будешь подружкой невесты? — спросила миссис Прайс. — Пожалуйста, не отказывайся.
— Да, — ответила я.
И разве не об этом я мечтала? Я же представляла платье подружки невесты и себя в нем.
Разумеется, пошли слухи. Многие их видели вместе, а отец даже снова стал ходить по субботам в церковь, и мы там сидели втроем, как настоящая семья.
— Могу представить, как ты рада за папу — он так счастлив, — сказала миссис Найт однажды в выходной, когда я гостила у Мелиссы с ночевкой. — И ведь совсем недавно твоя бедная мама... что ж. Верю, все к лучшему.
— Везет же тебе, поросенку этакому! — сказала Мелисса. — Ты на диете?
— Нет.
Мелисса ущипнула меня за талию.
— Придется тебе сесть на диету.
— Зачем?
— Придется, и все. Она уж точно на диете. На одних молочных коктейлях. Или ей выгодно, чтобы ты была несколько полновата?
— Для чего?
Мелисса закатила глаза:
— Чтобы оттенять ее красоту! Ничего-то ты не понимаешь!
— А что, я и вправду растолстела? — У новых таблеток имелся неприятный побочный эффект — прибавка в весе.
Мелисса, отступив на шаг, оглядела меня сверху вниз.
— Сейчас ты на верхней границе нормы. Надо за собой следить.
— Мы вроде бы говорили о миссис Прайс, — сказала я. — Она меня называет “птенчик мой”. Хочет, чтобы я была красивая.
— Счастливая ты, поросенок этакий! — Мелисса ущипнула себя за талию. — Где вы будете жить после свадьбы?
— У нас дома. — Я нахмурилась. — Где жили, там и будем жить.
Мелисса махнула рукой, словно с ходу отметая эту мысль.
— Ну конечно, нет. Зато, может, будет у тебя спальня в мансарде, с австрийскими шторами! И своя ванная!
— Папа, — спросила я, — где мы будем жить после свадьбы?
— Здесь, — ответил отец. — Первое время точно.
— Что значит “первое время”?
— Просто славно было бы начать новую жизнь на новом месте. И здесь нам, пожалуй, будет тесновато.
— Нам втроем с мамой здесь места хватало.
— Гм. Но Анджела наверняка захочет перебраться куда-нибудь.
Больно было думать, что придется оставить стены, хранившие мамин почерк — все ее незримые послания, — но на другой день, когда я хотела взглянуть на них, пока не вернулся из лавки отец, я их не нашла. Сохранились лишь те, что в самых темных уголках: в ящиках, которые редко открывали, за одеждой в мамином шкафу, на оборотах фотографий в коридоре.