Роберт Уилсон – Современный зарубежный детектив-9. Компиляция. Книги 1-20 (страница 790)

— Но ты бы хотела с ней подружиться?

Я кивнула.

— Девочки вроде Мелиссы... Все мечтают с ними дружить. Им не нужно бороться за внимание. — Миссис Прайс погладила меня по колену. — Теперь о твоей оценке. Этот ноль... Так дело не пойдет.

— Да, миссис Прайс. Простите меня. — Само собой, я ее разочаровала.

Она открыла синий журнал, ткнула пальцем в нолик рядом с моей фамилией и, взяв штрих-корректор, замазала ноль, а на его место вписала пятерку.

— Вот и все, — улыбнулась она. — Раз, и готово.

— Но... разве так можно? — изумилась я, а миссис Прайс рассмеялась.

— Мой класс, мои ученики, — пояснила она. — Что хочу, то и делаю.

— Спасибо.

Она махнула рукой.

— Не сомневаюсь, ты отработаешь.

— Отработаю, отработаю, — пообещала я.

— А ты спишь на ходу, как я погляжу. Подвезти тебя до дома? Кажется, нам по пути.

— Я сейчас к папе в лавку, помогаю ему там по пятницам.

— Что за лавка, дружочек? — Она достала из сумки пузырек коричневого стекла, проглотила пилюлю и, перекинув сумку через плечо, направилась к выходу.

— Антикварная, “Ход времени”.

Отец говорил с посетительницей, вертя в руках фигурку пастушки, которую та принесла на продажу.

— Это мамина, — рассказывала женщина. — Всегда на камине стояла. Нам запрещалось ее трогать.

Отец, затенив статуэтку плотной темной материей, хранившейся под прилавком, направил на нее лампу черного света, чтобы проверить, нет ли повреждений, незаметных глазу.

— Вот, видите? — Он указал на затылок пастушки. — Здесь подклеено. Должно быть, когда-то ее уронили.

— Не припомню такого, — возразила женщина. — С нее всегда пылинки сдували.

— Видно, кто-то уронил и не сознался. Боюсь, в таком состоянии большой ценности она не представляет.

“Боюсь” — этим словом он всегда предварял плохие новости. “Боюсь, это копия”. “Боюсь, сейчас это никто не купит”. “Боюсь, художественной ценности не имеет”. “Боюсь, отреставрировать невозможно”. Казалось, он искренне печалится вместе с посетительницей — но, если на то пошло, после смерти мамы он почти все время пребывал в печали. “Иди сюда, доченька, — подзывал он меня, сидя за рюмкой. — Ты ведь никуда не спешишь?” И я отвечала: нет, никуда. Он заправлял мне за уши пряди волос, называл меня любимой дочуркой, спрашивал, почему мама нас покинула, — на этот вопрос я не знала ответа, но он спрашивал все равно. Просил простить его, непутевого, говорил, что из нас двоих он здесь взрослый, а я ребенок, а не наоборот, обещал взять себя в руки, наладить жизнь — ну а что остается, что? А наутро принимал душ, брился, выпивал две чашки кофе и шел в лавку и со стороны казался почти прежним.

Миссис Прайс смотрела вокруг, заглядывала в ящики шкафов, гладила по волосам фарфоровую куклу, открывала и закрывала ей стеклянные глаза. Еще один посетитель — ровесник отца, в темно-синем костюме, с огромными часами на руке — подкрался к ней бочком и сказал:

— Вкус у вас, я вижу, отменный. Как по-вашему, стоит спустить шестьсот баксов на эту штуковину? — Он махнул в сторону оленьей головы на стене.

— Для себя? — спросила миссис Прайс.

— Да, — ответил посетитель. — В столовую. Сгодится, чтоб разговор завязать, понимаете?

— Гм... — Миссис Прайс погладила пыльный олений мех, словно пытаясь оценить качество. — Смотря какой разговор.

— Ну, скажем: “Может, выпьем со мной?” — Он пожирал ее взглядом: губы, ноги, грудь.

Миссис Прайс засмеялась:

— Странный вопрос, если человек уже у вас в столовой.

— А вы с юмором, — отозвался ее собеседник. — Люблю таких.

— Между нами говоря, — шепнула она, — по-моему, это почти даром.

— Вот как? То есть да, для меня шесть сотен — не деньги, но я хотел цену сбить. Гляньте-ка, совсем выцвел, — он указал на ценник, — видать, сто лет висит.

— Наверное, спрос на оленей здесь невелик.

— Триста пятьдесят от силы, — продолжал он. — Может, это наглость, но мне плевать, охотничий азарт одолел.

— Ну вы и дерзкий! — сказала миссис Прайс.

— Да, я такой. — Ухмыляясь, он достал из бумажника визитку. — Зайдете ко мне? Вместе оленя повесим.

— Не знаю. Спрошу у мужа. — Она отвернулась и посмотрела на меня, сделав большие глаза.

— Эй, минутку. — Рука с аляповатыми часами потянулась к локтю миссис Прайс. — Про мужа вы не говорили.

— Говорила. Сейчас говорю.

— Нет, с самого начала.

Миссис Прайс высвободилась.

Он сказал, чуть подумав:

— Муж не шкаф, подвинется.

Миссис Прайс засмеялась, но на этот раз по-другому.

— Долгих счастливых лет вам с оленем.

Глаза ее собеседника превратились в щелки.

— Знаете что, — прошипел он, — стервы вроде вас весь женский род позорят.

И был таков.

— Все в порядке? — Я подлетела к миссис Прайс.

— В полном, — заверила она. — Спасибо тебе, солнышко. Спасибо, что обо мне печешься.

— Как он посмел вас так назвать!

— Показал свое истинное лицо. Все они показывают, так или иначе.

— Кто?

— Мужчины, лапочка.

— А-а.

Ей, как видно, не впервой отбиваться от приставаний. Но ведь ей весело было его дразнить, разве нет?

— Столько здесь всего, глаза разбегаются от красоты! — Миссис Прайс открыла дамский чемодан начала века, провела пальцами по бутылочкам с серебряными крышками, по лазурной шелковой подкладке.

— Там есть потайное отделение, — пояснила я. — Вот, видите, здесь кнопочка — нажимаете, и... — Крышка с зеркалом откинулась, а под ней оказалось узенькое углубление.

— Для денег? — спросила миссис Прайс.

— Или для любовных писем.

Женщина с пастушкой приговаривала, заворачивая статуэтку в наволочку:

— Нет-нет, вы тут ни при чем, как же мы сами не сообразили, — а отец отвечал:

— Если найдется у вас что-нибудь еще...