Роберт Уилсон – Современный зарубежный детектив-9. Компиляция. Книги 1-20 (страница 716)
На протяжении нескольких последующих дней Даниэль хоть и осознавала, что должна изводиться скорбью и виной, на деле чувств не испытывала практически никаких. Та ее часть, в которой подобные чувства обитали, была уже битком забита. Так что женщина предавалась воспоминаниям о проведенных вместе выходных. Не о пьянстве, не о лихорадочных рассуждениях и даже не о сексе. Но о тех моментах нежности, когда они тихонько лежали на его широкой кровати, сонные, и все же в миллионах километров от сна. В какой-то момент Патрик признался, что прошло уже почти два года с тех пор, как к нему прикасались. Казалось, он был безмерно благодарен ей за одну только ее руку у него на груди, за ее теплое дыхание на его щеке. Она вспоминала голос мужчины. Жалела, что они провели так мало времени вместе, что он никогда не встречался с Иден. Воображала, как он терпеливо выслушивает дочь, пытаясь понять, что творится у нее в голове. Кто его знает, может, он-то как раз и понял бы ее.
В крематорий она отправилась одна. Тело погрузили в печь, раздалось «вжух!» – и все. Конец Иден.
Потом у нее дома состоялись поминки. Ими заправляли Слейтеры. С едой они поистине превзошли самих себя. Еще Стив разорился на уйму выпивки. Гейтс не пришла, Бондуранты удалились менее чем через полчаса. Показались четыре странные девицы с кладбища. Забились себе в угол, поклевывали сырые овощи да дерзко отбивались от всех попыток втянуть их в разговор.
Уже через два часа все разбежались. Близнецы Слейтеров хотели помочь с уборкой, однако Даниэль велела им идти – им и без того предстояла работенка по транспортировке Стива, малость перестаравшегося с мистером «Джеком Дэниелсом». Ее сестра и мать предложили остаться у нее на ночь, но Даниэль отказалась. Раз уж ей суждено жить в одиночестве, то почему бы сейчас и не начать.
Так что в итоге компанию ей составляли лишь мясная нарезка, океан алкоголя да сокрушительная пустота, которой она старательно избегала последнюю пару недель. Бондуранты привезли остававшиеся у них вещи Иден и молча сложили их в углу гостиной. Бо́льшую часть одежды дочери Даниэль забрала ранее на неделе, но до обуви не дошли руки, да еще по всему их дому была разбросана косметика. Среди таковой оказалась и щетка для волос, вся забитая ее волосами. Даниэль просто понесла пакеты в комнату Иден. Распакует либо позже, либо вообще никогда. Какая разница, где теперь валяться ее старым кедам.
У дверей спальни она вспомнила рассказ Гейтс о записи на автоответчике матери детектива и задумалась, сколько еще здесь провисит эта вырезка с надписью «Угроза Иден». Даниэль собиралась просто свалить пакеты за дверь, но что-то завлекло ее в комнату. Она окинула взглядом плакаты на стенах, такие же бессистемные, что и сама Иден. «Бешеные псы» Тарантино, «Подсолнухи» Ван Гога, какой-то татуированный дрищ-недоумок в расстегнутой рубашке. На комоде валялась косметика вместе с бейсбольным мячом, что она поймала на стадионе «Фенуэй Парк».
Даниэль улеглась на кровать без постельного белья, и в этот момент у нее из кармана что-то выпало. Конверт, что ей на похоронах вручила та зеленоглазая женщина. «Матери Иден». Она вскрыла его. Открытка оказалась довольно милой. Без всяких банальных надписей, просто черно-белая фотография орхидеи. Она открыла ее посмотреть, кто же эта незнакомка. Из открытки выпало несколько листков бумаги, с обеих сторон исписанных аккуратным мелким почерком. Даниэль посмотрела на последнюю страницу. Подписано Элис Хилл. Ах, ну конечно. Мать Ханны. «Здесь кое-что, что вам захочется прочесть».
Женщина уронила листы на покрывало. Сил на чтение у нее сейчас не было совершенно. Потом почитает. И хотя она ни капли в рот не взяла, на нее внезапно обрушилась усталость. Словно усыпляющий газ, в комнату незримо просачивалась пустота дома. Даниэль вовсе не хотелось лежать здесь и думать о своем мертвом ребенке, однако из-за охватившей ее слабости она не смогла оказать сопротивление вторгшемуся воспоминанию. Иден была совсем маленькой, три или четыре годика. Они вдвоем отправились в торговый центр. Даниэль понадобилось купить новое платье: ее подруга Мод выходила замуж за не того парня, в очередной раз. Они прошли в примерочную, где Иден стала развлекаться, разглядывая свои отражения в противоположных зеркалах. Бесконечное количество Иден. А затем, в тот самый момент, когда голова Даниэль скрылась под платьем, в которое она пыталась втиснуться, Иден рванула из кабинки со стремительностью спущенного с привязи спаниеля. Лихорадочно натягивая платье, Даниэль позвала – сначала дочь, а потом хоть кого-нибудь в пределах слышимости. Когда же она наконец отдернула занавеску, девочки и след простыл. Никто ничего не видел. Разразилась паника, к которой подключились продавцы, охранники и просто сознательные граждане. Заработала их личная система оповещения о похищении детей – прямо здесь, в универмаге «Филенз».
Сама же Даниэль ее и нашла. Возможно, просто повезло, а может, то было нечто большее – инстинкт какого-нибудь там рода, что завел ее за квадратный прилавок в косметическом отделе, где дочка безмятежно наносила помаду перед зеркальной колонной. Наносила не только на губы, но и на щеки, на лоб и шею. Девочка подняла на мать сияющий взгляд, с гордостью демонстрируя свои успехи. Даниэль хотела наорать на нее, да смысл? Глупый ребенок даже не понял, что потерялся.
Даниэль заснула, внезапно провалившись в тьму без сновидений, что объяла ее словно теплая ванна. Она понятия не имела, на сколько выключилась. Может, на несколько секунд. А может, и на час. Сомнений не вызывала лишь причина пробуждения. К ней обратился голос – не из окружающего мира, но слишком четкий и слишком реальный, чтобы быть сном. Мягко побуждающий ее что-то сделать.
– Мам?
Джейк Андерсон
ИСЧЕЗНУВШАЯ В ПОЛНОЧЬ
ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА
Эта книга — результат моего многолетнего расследования смерти Элизы Лэм. Как журналисту мне пришлось столкнуться с серьезными препятствиями, а если точнее, с тем фактом, что с тех пор, как дело было официально закрыто, три самых очевидных источника информации — полиция Лос-Анджелеса, отель
Однако я располагал чрезвычайно ценными сведениями, первоисточником, изменившим траекторию моего расследования, — Элиза оставила после себя настоящий клад из онлайн-постов. Вначале я рассматривал их как потенциальные источники подсказок, которые помогут понять, что происходило с девушкой в ее последние дни. Прочитав и проанализировав несколько сотен страниц ее текстов, я с изумлением понял, что у меня с Элизой очень много общего. В полной мере я осознал эту связь лишь в середине своей работы — и был потрясен до глубины души.
Несмотря на то что я не имел возможности побеседовать с семьей погибшей (такой возможности не имел никто), ее личные монологи, обращенные к широкой аудитории, дополнили те рассказы и предположения, которыми поделились со мной ее друзья, и позволили воссоздать некоторые аспекты ее жизни. И хотя кое-где я проявляю творческую вольность в изображении событий, действующих лиц и в компиляции фактов, те места, где присутствует Элиза, в большинстве своем основаны сугубо на ее собственных словах.
Пришлось потратить немало времени (по сути, годы), но постепенно я начал обнаруживать в деле Элизы новые улики. Поскольку подавляющее большинство сотрудников полиции Лос-Анджелеса и служащих отеля
Строго говоря, нежелание членов семьи сотрудничать — могу представить трагичность их положения, ведь поднятая прессой шумиха вокруг смерти Элизы лишь усугубила горе, — должно было отвратить меня от намерения извлечь из расследования коммерческую выгоду. Однако я твердо уверен: коль скоро в сети уже присутствуют десятки тысяч постов и видео (многие — с подключенной монетизацией), в которых Элизу стигматизируют, выставляют в нелицеприятном свете и часто сообщают о ней неверную информацию, найдется место и еще для одного рассказа — рассказа, который позволит читателю с головой погрузиться в ранее неизвестные подробности дела и, что не менее важно, даст возможность лучше понять обстановку, в которой она вела свою внутреннюю битву. В этом смысле моя книга является гибридом криминальной документалистики и мемуаров с элементом психоанализа, а кроме того — призывом к справедливости как в юридическом, так и в социологическом смысле слова.
Я верю, что история Элизы поможет другим более человечно и без стигматизации относиться к психическим заболеваниям, и в результате больше людей станут открыто говорить о своих проблемах с друзьями и родными и обращаться за помощью. Дело Элизы — и сама Элиза — стали символами эпохи, а для многих превратились в настоящий предмет одержимости (на пике охватившей соцсети лихорадки число поисковых запросов без рекламы доходило до 70 000 в месяц). Анализируя такую реакцию общества, я разбираю социологическую составляющую ее дела, что включает в себя анализ патологий, конспиративных теорий, поиска идентичности и жажды самореализации в цифровую эпоху.