Роберт Уилсон – Современный зарубежный детектив-9. Компиляция. Книги 1-20 (страница 1006)
Вздернув подбородок и расправив плечи, я объявила:
– Я это заслужила.
Мисс Хейл неуверенно посмотрела на меня:
– Да, мы знаем. Поэтому и хотели бы выдвинуть тебя на грант. Ты не против?
Значит, это не ошибка и не обман. Все по-настоящему.
– Как мне его получить? – оживилась я.
Они разложили на столе документы, листовки и брошюры. Учителя активно что-то объясняли, перебивая друг друга, а я молча переводила взгляд с мисс Хейл на директора, а потом на бумаги.
Эдинбург. Совсем далеко от дома, дальше некуда.
У меня заныла челюсть. Я провела руками по щекам, чтобы смахнуть слезы, но кожа была сухой, и я запоздало поняла, что не плачу, а улыбаюсь. Это было непривычное чувство. Я никогда не улыбалась.
– Возьми это все с собой и поговори с родителями, – сказала мисс Хейл. – Мы будем рады встретиться с ними, чтобы обсудить возможные проблемы и вопросы…
– Все нормально, не нужно этого делать, – поспешно перебила ее я.
Моя улыбка погасла, сменившись привычно суровым и серьезным выражением лица.
– В любом случае нам нужно будет с ними поговорить. Для того чтобы подать заявление на грант, необходим доступ к вашим выпискам по банковским счетам, информация об общем доходе и так далее, – объяснила мисс Хейл, складывая бумаги в одну стопку.
Я представила мисс Хейл и мистера Клейтона у себя дома. Этого ни в коем случае нельзя допустить! Если они увидят мою семью, то сразу поймут, что совершили ошибку, и лишат меня возможности начать новую жизнь.
Я посмотрела на счастливую, улыбающуюся учительницу в безупречно чистом платье и новеньких туфлях. С содроганием представила, как она идет по нашему дому, осторожно пробираясь мимо разбросанных по полу шприцев и переполненных пепельниц.
Я перевела взгляд на верхнюю брошюру в стопке, которую мисс Хейл положила передо мной на стол.
Глянцевая фотография университета. Серая кирпичная кладка, высокие окна, на заднем плане гордо вздымается башня. Она, словно часовой, стоит над студентами, которые учатся в таком престижном месте. Если бы эти люди увидели мою семью, они отобрали бы у меня грант еще до того, как я его получу.
К брошюре был прикреплен еще один листок бумаги. Когда я взглянула на него, кровь застыла у меня в жилах. Два имени, написанные от руки. Одно – мое. Второе – Ребекки Лавери.
– Сколько человек получат грант? – спросила я срывающимся голосом. – Сколько предоставляется мест?
Когда мисс Хейл увидела, на что я смотрю, ее улыбка слегка потухла. Учительница проворно открепила и забрала список, разбивший мне сердце.
– Всего одно, – ответила она по-прежнему веселым тоном, но теперь в нем не было искренности. – Так что тебе нужно и дальше стараться, чтобы учиться еще лучше.
– Но ей он не нужен, у нее теперь очень много денег! – выпалила я. – Она даже в нашу школу больше не ходит.
Теперь мисс Хейл улыбалась мне с пониманием и сочувствием. Но ее симпатия никак не спасала ситуацию. Я быстро сообразила, как переубедить учительницу, и выдавила, не давая себе времени передумать:
– Чтобы попасть домой, мне нужно пройти по Биллингем-роуд. Я вижу ее там. – Я сделала паузу, а затем добавила для пущего эффекта: – Постоянно.
Мисс Хейл, при всей ее утонченности, знала, что творится на Биллингем-роуд. Мой намек она уловила.
Улыбка окончательно сползла с лица учительницы, а кожа под макияжем побледнела.
– Неужели? – пробормотала мисс Хейл. – Вот как…
По дороге домой я убеждала себя, что не сделала ничего ужасного. Я ведь и правда видела Ребекку. Да, я солгала, намекнув, что она покупала или продавала наркотики на Биллингем-роуд. Но ведь она и правда шла неподалеку. Стоит только вспомнить шикарное платье Ребекки и дорогие рестораны, куда она явно ходила с новыми родителями… Мои руки сжались в кулаки. Ребекке, в отличие от меня, этот грант был не нужен.
Так с помощью лжи я уничтожила конкурентку. Но моя битва за возможность начать новую жизнь еще продолжалась.
– Мама, мне нужно с тобой поговорить, – сказала я.
Она сидела на кухне – уже хорошо. Мама была в старом халате, но я уже несколько месяцев, а то и лет не видела ее в нормальной одежде.
Стоя в дверях, я пристально изучала ее и пыталась взглянуть на наше жилье глазами постороннего. Благодаря мне здесь было относительно чисто. На примере Ребекки я увидела, что бывает, если не убираться дома: запах нечистот въедается в одежду, и тогда его чувствуют все вокруг.
Нет, проблема была в другом. Не в старомодном, обшарпанном и ледяном доме. А в
– Где Карл? – спросила я.
Мама обернулась, и я вздрогнула, увидев ее лицо. Серая кожа, тонкие сальные волосы. Грудь, видневшаяся сквозь распахнутую горловину домашнего халата, испещрена крошечными шрамами. Я знала, что это за рубцы. Когда мама принимала героин, она все чаще жаловалась, что у нее что-то чешется под кожей, и царапала и раздирала грудь до крови.
Я решила, что маму нужно будет одеть в рубашку на пуговицах или поло.
– Вышел за покупками, – ответила она.
Я знала, что «покупки» – это героин, сигареты и выпивка.
– Он скоро вернется, – добавила мама.
Я ушла к себе в спальню, чтобы все обдумать.
Вечером я металась туда-сюда мимо их неподвижных тел, обыскивая шкафы и кипы бумаг в поисках банковских счетов и чеков. Для получения гранта мне нужно было предоставить сведения о семейных доходах. Эта сумма фактически равнялась нулю. Единственным источником дохода было пособие по безработице, и бо́льшая его часть уходила в муниципальный совет в качестве оплаты за аренду.
Я нашла стопку выписок, большинство из которых не вскрывалось, вынула их из конвертов и разгладила. Оказалось, что мама тратила больше, чем получала. Я вычла из суммы пособия размер арендной платы и нахмурилась. Квартплата была немного меньше выплаты от правительства. На оставшиеся деньги мы вполне могли сводить концы с концами, оплачивая еду и отопление.
Я взглянула на маму – она забылась глубоким сном. Я понимала, что героин стоит денег, но также знала, что мама уже давно никуда не выходила, чтобы снять их с карты. Раньше я думала, что Карл давал ей наркотики бесплатно или в обмен на услуги, которые она предоставляла другим мужчинам. Но никто из прежних «друзей» к нам больше не приходил.
Я почувствовала, как в душе разгорается гнев. Карл забирал мамины деньги. Деньги, которыми мы могли оплачивать еду, газ и электричество. Словно в подтверждение моих слов единственная лампочка в гостиной мигнула и погасла.
Я подошла к шкафу под лестницей и нажала кнопку на счетчике электроэнергии. В ответ безразлично мигнул ноль. Нашему дому больше не давали чрезвычайный кредит: лимит государственной поддержки мы давным-давно израсходовали.
Я вернулась в гостиную и взяла с журнального столика бумажник Карла. Мужчина спал на диване, закинув руку за голову, на его губах пузырились слюни.
Прихватив бумажник, я отнесла его на кухню и при свете фонарика вытряхнула содержимое на стол. Визитки, кредитные карты, бумажки, исписанные номерами телефонов, напротив которых стояли списки имен и цифры. Я решила, что это люди, которые ему задолжали, и со злобным рычанием – я редко позволяла себе такое бурное проявление эмоций – разорвала листок и затолкала обрывки бумаги в слив раковины. Осталась одна банковская карта. Вытащив ее, я и увидела снизу инициалы и фамилию матери.
Засунув карточку в карман, я собралась разложить все остальное по местам, но заприметила в бумажнике что-то еще. За прозрачным кармашком лежала фотография. Я поднесла ее к фонарику, чтобы рассмотреть поближе, и с волнением узнала на фото маму. Карточка была сделана явно много лет назад: мама на ней молодая, свежая, счастливая. Она улыбалась в камеру, на левой щеке – ямочка. Я даже не подозревала, что эта ямочка у нее есть.
За этой фотографией была сложена еще одна. Я вытащила ее и развернула. Раздался странный свистящий звук, тихий вдох или, скорее, выдох. Я обернулась посмотреть, кто это, и снимок, выскользнув из рук, упал лицевой стороной вниз. Я зажала рот ладонью. Звук исходил от меня! Мама с Карлом все так же крепко спали в гостиной.
Опустившись на колени, я подобрала фотографию двумя пальцами. На карточке была изображена я, лет в семь или восемь. Я узнала свою кровать и розовый пододеяльник в цветочек, которым укрывалась до сих пор. Узнала ночную рубашку, которую тогда носила, – белую с желтой кружевной отделкой. На фото я крепко спала, как мама с Карлом в соседней комнате. Ночнушка задрана до шеи, обнажая части тела, которые в таком малом возрасте фотографировать неприлично.
Я ничего не знала о том, как был сделан этот снимок.
Сидя на кухонном полу, я разрыдалась. По лицу текли горячие слезы, а сердце разрывалось от жалости к маленькой девочке с фото.
Выключив фонарик, я легла спать, подставив стул под ручку двери, чтобы в комнату нельзя было попасть снаружи.
– Ты ничего у меня не брала, мелкая?
С того случая прошло уже несколько дней. До визита учительницы оставалось совсем недолго. Я придирчиво осматривала кухню. Все тарелки убраны, чашки и ложки вымыты и очищены от пятен. Добиться этого было нелегко: мыть в холодной воде сложнее, чем в горячей, но выбора у меня не было, так что пришлось изрядно потрудиться.