Роберт Уэйт – Фантастический триллер (страница 24)

— Я убежден, что Колстон ошибался.

— Убежден! Как вы можете быть убеждены, когда вы не читали его? Прочтите же сейчас!

— Нет, не хочу! Все это абсурдно. Абсурдно и политически опасно. Я приказал Уотчетту изъять не подлежащие разглашению материалы. Это было все, что я мог сделать. Колстон был вне моей юрисдикции.

— Вы не компетентны судить об обоснованности теории. Вы ведь не ученый. Вы не показали ее ни одному специалисту.

— Зачем? Ее заслушала целая сейсмологическая конференция и сочла чепуховой.

У меня волосы встали дыбом.

— Но это вы превратили ее в чепуху!

— Нет, нет! Она была нонсенсом с самого начала.

— Вы изъяли связующие нити между аргументами!

— Естественно. Не мог же я допустить, чтобы сверхсекретная информация о наших ядерных испытаниях дошла до Москвы и Пекина. — Он выпустил кольца дыма и устало добавил: — Сколько вы еще собираетесь тянуть этот мерзкий фарс?

Я предпринял последнюю попытку.

— Сэр Гай, ради бога, выслушайте меня! Говорю вам, теория Колстона обоснована. У меня есть свидетельство этому, данное ведущим сейсмологом Англии. Из него явствует, что сегодня в восемь часов вечера в Лондоне произойдет землетрясение. Просто прочтите доказательства — это все, о чем я прошу.

— А я прошу вас только об одном — уйти, — ответил Рэйнхэм.

Меня трясло. Я почувствовал физическую боль от разлившейся в животе желчи. Мой мозг был изнурен битьем головой об стену, которой оказалась тупость Рэйнхэма.

— Старый глупец! — вышел я из себя. — Вы не станете слушать. Вы вбили себе в голову, что Колстон сумасшедший, и не сдвинетесь с этого, не станете смотреть доказательства обратного. Вас не прошибешь фактами. И, черт возьми, вы «доказываете» свою точку зрения реакцией ученых на документ, вами же и сфальсифицированный.

В его глазах загорелись злые огоньки.

— Вы поступаете, как расист, который держит негра в нищете, болезнях и страхе, а затем «доказывает», что тот дикарь, когда последний восстает. Как французские колонисты в Алжире, сопротивлявшиеся будущему, пока их не выкинули из истории в крови и мучениях. Вы смотрите через плечо в Золотой Век, который никогда не существовал, а из-за этого мы погибнем.

— Убирайтесь! — побледнел Рэйннхэм.

— О, я ухожу, — сказал я с глубоким вздохом. — И видит бог, когда я с вами покончу, ваше имя будет втоптано в грязь. Читатели «Телеграм» узнают всю эту отвратительную историю. Они со свистом прогонят вас из вашего кресла. — Никогда в жизни я не чувствовал себя таким беспомощным и униженным, и, зажмурившись, я нанес удар в самую болезненную точку:

— И они также узнают, что ваш сын погиб как трус! Сверкая глазами, он вскочил на ноги.

— Вы возьмете свои слова обратно, Кэртис!

— Он погиб в двадцати метрах от своей жены, на террасе отеля. Маргарет спас незнакомец. У меня есть заверенные показания спасенных и спасателей. Я отвечаю за свои слова.

Его губы беззвучно шевелились, а ноздри побелели от ярости. Но на какой-то момент показалось, что я победил. Мне хотелось верить, что забота о сохранении доброго имени семьи перевесит в нем глупость.

— Теперь вы прочтете эти бумаги и станете действовать? Он перевел взгляд на меня.

— Вы жестокий и злой человек, Кэртис. Не понимаю, чем я вызвал такую вашу враждебность по отношению ко мне. Всю свою жизнь я работал ради одной-единственной вещи: ради интересов моей страны. Я хочу восстановления ее былой власти и величия. Разве это недостаточная цель? — Взмахом руки он отмел возможные возражения. — И сегодня, когда, кажется, меня уже должны попросить нести самое ответственное бремя в королевстве, вы пытаетесь уничтожить меня.

Он был невозможен. Он был недоступен для аргументов. Было бы простой тратой времени убеждать его, что я тоже работаю для достижения этой цели, что спор между нами — это спор между мистером Глядящим Назад в Ностальгии и мистером Глядящим Вперед в Надежде. Между Прошлым и Будущим, между Старым и Новым.

Побежденный, я собрал свои бумаги и оставил его предаваться стерильным, опасным, самоубийственным мечтам.

Глава восемнадцатая

Я ощупью вошел в квартиру и рухнул в кресло. Меня подташнивало. Все и так было написано у меня на лице, но я пересказал им содержание разговора. Маргарет хотела броситься к Рэйнхэму, но я удержал ее.

— Его не пронять доводами разума. Это форма сумасшествия или умственная слепота. Она — бич человечества.

— Но что нам теперь делать? — шепотом спросила Маргарет.

Еще до того, как Джон Холт заговорил, я знал ответ; и, зная его, вздрогнул от ужаса.

— Нам остается только одно, и это может сделать единственный человек, — произнес Холт. — Это ты, Иэн. Лондон должен быть оповещен., И ты его оповестишь.

— Нет!

— Да, — твердо сказал Холт.

— О, да, Иэн! Да!

— Они ждут, — продолжал Холт. — Я им сказал, что сэр Гаи выступит перед ними со ступенек дома. Так как он не будет выступать, это должен сделать ты.

— Это единственное решение, — сказала Маргарет.

— Но я недостаточно авторитетен, чтобы выступать! Меня никто не станет слушать.

— Ты заставишь их слушать.

— Я вызову панику!

— Нет, если найдешь правильный подход.

— Но я его не найду! Я не оратор.

— Хорошую историю не нужно хорошо рассказывать. Это слова одного редактора «Телеграм», который не любит красивых фраз.

— Расскажи правду и заклейми дьявола, — вставила Маргарет.

— Заставь людей сдвинуться с места, — заключил Джон Холт.

Я весь вспотел и страшно перетрусил.

— Мы должны попробовать обратиться к Фиггину или Грэм-Лонгу. Даже к Моргану.

— Я выйду на них, — пообещала Маргарет. — Я им обрисую всю ситуацию. Но, как ты сам говорил, это займет время. Ты же можешь дать первый толчок снежному кому.

Я вздрогнул.

— Это твое дело, Иэн. Твоя история. Ты довел ее до логического конца. Ты должен смотреть в лицо фактам. — Холт положил руку мне на плечо. — Это не так страшно, как тебе кажется. Большинство ребят за дверью, ты знаешь.

Я представил себе последствия провала. Увидел станции метро, атакуемые охваченными паникой толпами, кричащих людей, сражающихся за места в автобусах, ошалевших водителей, мчащихся по запруженным улицам. На ноги я встал не очень твердо. Но время поджимало.

— Первым я обращусь к Моргану, — сказал Холт, — потому что он одной ногой на нашей стороне. Пусть он пойдет к комиссару полиции. Затем я возьмусь за политиков.

— Да, — согласился я, мысленно уже находясь снаружи, пытаясь найти слова, чтобы убедить, заставить поверить — и не вызвать панику.

— Мы должны попытаться пройти к входной двери, — сказала Маргарет. — Тебя должны видеть выходящим из дома сэра Гая, а не вылезающим украдкой из-за утла.

— Удачи! — пожелал Холт, набирая уже чей-то номер. Маргарет прошла вперед, чтобы удостовериться в том, что путь свободен, и через несколько минут мы на цыпочках прошли через весь дом. Маргарет распахнула входную дверь. Мне в глаза ударило солнце. Со всех сторон на меня смотрели удивленные и заинтересованные лица. Завращались объективы теле- и фотокамер, берущие меня в фокус. Микрофоны приблизились к моим губам. Черт бы меня взял, если я знал, что собирался сказать!

Неожиданно чей-то голос сказал:

— Большинство из вас знакомы со мной хотя бы мельком, как с редактором газеты «Ивнинг Телеграм».

Боже мой! Это был мой голос! Я слушал себя с громадным интересом.

— Я сегодня весь день работал над ужасной историей. Все документы, относящиеся к ней, здесь, у меня в руках. — Я взмахнул стопкой бумаг. — Они предсказывают Лондону страшную катастрофу и ужасающее число жертв, если мы все сразу же не примем меры.

Я прервался, чтобы передать документы Маргарет.

— Раздай их им для ознакомления, — попросил я ее. Шаг за шагом я пересказал всю эту историю, сжимая и сокращая ее, упоминая ключевые моменты, вскользь упоминая о действующих лицах, выкидывая несущественное. Редко когда мне так помогали навыки, приобретенные на должности помощника редактора, привыкшего сокращать повествование без ущерба для связности и занимательности. И я их увлёк. И, видит бог, заставил поверить! Пока я не кончил, никто не издал ни звука.

Но это было лишь первое и простейшее испытание. Я убеждал людей, привыкших к обработке новостей, проверке данных, принятию быстрых решений и действию в соответствии с ними. Теперь же я должен был обратиться по телевидению непосредственно к потенциальным жертвам. Я должен был сказать им, что самое сердце великого города обречено, и они должны бежать из него, спасая свои жизни. Что еще можно сказать, кроме как «Бросайте все и удирайте отсюда»? А это будет толчком к паническому бегству.

Ребята с телевидения меня подбодрили, что было очень кстати, и я вышел в эфир. Из сказанного мною я помню очень мало, но очевидно — хотя и неясно, как, — что я взял правильный тон. Мое вспотевшее лицо, изможденные черты и выдававший крайнее отчаяние голос убедили зрителей в срочности дела, пока мои слова описывали худшие стороны ожидаемого несчастья. Я не стал объявлять точного часа землетрясения и грубо, как политикан, солгал, заверив их, что власти приводят в действие экстренные планы эвакуации. Я описал с возможно большей точностью границы области, которую охватит землетрясение. И в этот момент, когда я уже подходил к концу, Рэйнхэм попробовал испортить все дело. Из-за угла вынырнула машина. Поняв, в чем дело, я тихо выругался: как министр внутренних дел, Рэйнхэм приказал арестовать меня за нарушение Закона о государственной тайне на основании того, что в мои руки попала секретная информация.