Роберт Стоун – Перейти грань (страница 86)

Размахнувшись, он ударил ее по лицу ладонью так, что голова у нее откинулась назад. Пораженная, она отшатнулась.

— Извини, — пробормотал он и пошел вслед за ней в ванную, где стоял у нее за спиной, пока она смотрела на себя в зеркало. — Я не помнил себя, — объяснил он.

Энн посмотрела на свою пылающую щеку и потрогала краешек верхней губы.

— Полагаю, что это не всерьез, — проговорила она.

— Извини.

— Но мне это совсем даже не нравится. Лучше тебе не делать больше ничего подобного.

Они вернулись в гостиную. Она посмотрела на него, потом на дверь.

— Ладно, я не могу, чтобы ты ехал в таком состоянии. Можешь остаться в комнате для гостей.

— Ничего страшного, — успокоил он ее. — Я утратил контроль над собой лишь на секунду.

— Я не смогу быть с тобой этим вечером. Извини.

— Хорошо. Все нормально.

— Забавно, — вслух размышляла Энн. — Я росла с отцом и тремя братьями — единственная девчонка. Все они были не сахар. Но никто никогда не поднимал на меня руку. Двадцать лет я была замужем за офицером, и ему никогда не приходило в голову ударить меня. Как и никому другому. Пока я не стала таскаться с такой чувствительной творческой натурой, как ты. И вот схлопотала.

— У нас темперамент.

— Правда? Ну, а я не привыкла к этому. Так что не надо проявлять свой темперамент.

— Ты же знаешь, что я люблю тебя. Ты же знаешь это, не так ли, малышка?

Она быстро прошла мимо и, обернувшись, молча указала ему на комнату для гостей. В спальне наверху она закрыла дверь на ключ и достала из аптечки свое снотворное. Сев на кровать, высыпала таблетки на покрывало. Их оказалось двадцать пять. Слова, которые он произнес последними, все еще стояли в ушах:

— Я люблю тебя… Ты же знаешь это.

Напрасные слова, печальная песенка. Отложив одну таблетку, она аккуратно ссыпала остальные в бутылочку.

63

Однажды ярким голубым утром Браун почувствовал, что не может больше фальсифицировать свое продвижение. Бесконечные необычности устраняли все связи. На протяжении долгих недель он пытался сводить реальность к сериям углов. Одинокий и спрятавшийся от всего мира, он постоянно ощущал на себе чей-то испытующий взгляд.

Реально он находился севернее острова Вознесения, официально — далеко в Тихом океане. Он мастерски овладел необходимыми математическими приемами и без конца занимался вычислениями. Солнечная и ветреная погода как нельзя лучше подходила для плавания под парусом. Мачта держалась прочно. В эфире Дикий Макс выменивал монеты. На его вызовы Макс больше не отвечал. Браун напугал его.

Ночи по-прежнему были наполнены голосами. Один из них принадлежал женщине, за которую он принял гнездо крабов. Спать он не мог. Иногда иронические советы подавал отец:

— Заверяй их, как только можешь, сын. Выкладывай все, что у тебя есть. Это единственный путь.

«С меня достаточно», — думал Браун. Несмотря на никудышную яхту, он хорошо изучил океан. Тут им следует отдать ему должное. Его никогда не покидало желание победить и вернуться домой. Беда была лишь в том, что он устал от мнимых курсов. Та пропасть, которую он не преодолел, оказалась шире и глубже, чем он представлял.

В то утро он швырнул линейки на штурманский стол и вышел на палубу. День занимался такой яркий, что он мог явственно представить себе на горизонте белый портовый город. Его купола и шпили были бы желанным зрелищем после долгих месяцев занятий той беспощадной геометрией, рассекавшей небесную полусферу и море в ее основании на мнимые углы. Стимулируя свое местонахождение во времени и пространстве, он низвел себя до размеров точки, а необычность стерла все ориентиры.

«На соборной площади, — благоговейно думал Браун, — я стал бы на колени и пополз по булыжникам к храму и бился бы лбом о его нижнюю ступеньку до тех пор, пока не хлынула бы кровь, не пришел сон, а вместе с ним и конец вычислениям».

Что такое говорил его отец о религии? Елейная религиозность в ее крайнем проявлении? «Это для женщин, мой сын. Для маленькой Жуаниты, постаскушки Марии и твоей досточтимой мамаши».

Портовый город, заросли бугенвиллей. Красные черепичные крыши и мадолины. На прохладной соборной площади он откроется в своем унижении Святому Духу. Теплым весенним вечером будет созерцать и молиться.

«Все относительно, — думал Браун, — только шутка остается шуткой». Другой человек, наверное, смог бы совершить это — взять приз и тихо посмеиваться до конца жизни. «Но, Господи, — думал он, — ведь я люблю только правду и всегда любил только ее. Правда — моя избранница, моя первая и величайшая любовь». Каким обманом все это было! Он никогда не сможет обманом взять приз и войти под парусом в белый портовый город своей мечты.

На войне тоже все оборачивалось странным образом. Боевые отчеты, разведывательные донесения, кодекс чести — все было иллюзорным. Правда была там лишь едва видимым мерцанием, уловкой ума, загонявшей в тупик логику, заставляя слова отбрасывать странные тени.

Браун воспринимал возникающие образы с удивительной ясностью, словно на его состояние влияла погода. Небо было чистым, как при сотворении мира. Море сияло первозданной синевой. Он поискал взглядом буревестников и пеликанов, но ни тех, ни других не заметил.

Он стоял, ухватившись одной рукой за мачту и подставляя лицо свежему ветру. Как было бы прекрасно, крутилось в голове, опять стать тем человеком, которым он был однажды. Тем честным и невинным трутнем, никогда не видевшим голубых сороковых широт и не слышавшим пения крабов. Но теперь это недостижимо. Ему пришло в голову, что человек, каким он некогда был, никогда не удовлетворял его. В любом случае, теперь уже было слишком поздно. Ложь вырвалась наружу и осталась там. «Это ужасно, — подумал Браун, — когда приходится врать до мельчайших деталей, используя для этого такие безукоризненные в своей правдивости инструменты, как компас, секстант, линейку». Это разъедало его сердце и душу.

Он предполагал, что всегда найдется, что скрывать. Это была трудная ситуация для такого взалкавшего правды, каким стал он. Он чувствовал, что готов пойти на все, чтобы найти примирение.

В эфире послышался Дикий Макс. Браун узнал его почерк и прислушался:

— Повторите описание от 18.00 Зулу сфальцованной вклейки в журнале «Плейбой» за август 1989-го, прием.

Он задумался о слепоте парня, скрывавшей весь мир. У него же была возможность различить реальные и очевидные стороны вещей. Он ухватился обеими руками за мачту, и та стала заваливаться под его тяжестью. Какая нелепость, когда мир перед ним был таким совершенным и пребывал в полном равновесии.

Если он предпочтет мрак, то те несколько истин, которые остались при нем, будут навсегда утрачены. А некоторые из них стоили того, чтобы о них узнали. Он оказался не таким уж плохим моряком в конце концов. Он не поддался ни страху, ни шторму. Он заглянул в тот ужасный свет. Ложь была всегда лишь игрой, о которой никто никогда не узнает.

«А кому интересно знать правду?» — подумал он. Энн и Маргарет были теми, кого он любил больше всего. Досадно, что они никогда не поймут, как все вышло. Мэгги, по сути своей, хорошая и умная девочка. Она, наверное, будет жить долго, видеть облака, смотреть в ночное небо. Его раскаяние перед ней было светлым и терпким, как плоды жимолости, как нарушенное обещание, прервавшее их путь к лету. Очень плохо, что ложь разрушила все заветы. Обстоятельства оказались сильнее его, и правда больше не принадлежала ему. Однако служить надо было только ей одной. «Но я собственноручно сделаю себя честным человеком», — думал он.

Браун спустился вниз и нашел в убогой каюте пояс для погружения под воду, который захватил с собой, считая его бесполезной обузой. Теперь он должен послужить ему.

Он сделал последнюю запись в бортовом журнале. Затем поднялся наверх, сел на корме и надел пояс. Поднявшись на ноги, он стоял, прижавшись спиной к поручням, и не отрываясь смотрел на струю, вырывавшуюся из-под кормы. В груди вдруг вспыхнула надежда. Он так много узнал, он чувствовал свет внутри. Откуда-то пришло ощущение, что, несмотря ни на что, он может еще вернуться и, как все, рассказывать истории и принимать жизнь такой, какая она есть. Он почти расстегнул пояс и дал ему свалиться к ногам. «Жизнь, — подумал он, — вот единственная на свете правда».

Но стоило ему сделать один-единственный шаг к штурвалу, как сразу стало ясно, сколь обманчивы были его ощущения. Единственный шаг — и он оказывался в сонме неопределенностей. Единственное слово, малейший жест были компромиссом. Реальности в чистом виде никогда не существовало, как и всего остального. Все говорило об этом. Каждое хныканье, каждое суетливое движение, каждый довод — все развенчивало правду. Он никогда не будет удовлетворен. Он всегда будет испытывать стыд.

И, даже оттолкнувшись и ступив в пучину, он не переставал с удивлением спрашивать себя: неужели нет того, что спасет его? Прежде он почему-то всегда верил, что что-то такое есть. Он даже не подозревал, как сильно он верил в это. «Жди меня там, — обратился он неведомо к чему, — где я упаду».

Но там ничего не было. Там была лишь избиваемая волнами поверхность воды. И он почувствовал, как она заключила его в свои теплые объятия. В небе над головой не было ни облачка. «Здесь, — подумалось ему, — глубже, чем в Генисаретском озере».