Роберт Стоун – Перейти грань (страница 81)

В конце концов, сломленный, он согласился повернуться, испытывая ужас от того, что может увидеть в окне. Там, вместо заходящего солнца, теснилось бесчисленное множество бесформенных дисков, уходивших в бесконечную глубину на неожиданно расширившемся горизонте. Это была какая-то пародия на визир секстанта. Каждый искаженный шар был отражением другого в большом зеркале, каждый висел, наполовину погруженный в замерзшее море. Они продолжались вечно, уходя в бесконечность, во вселенную бесконечного своеобразия. В океане, как бы говорили они, не может быть меры и смысла. В нем не может быть ни направления, ни горизонта. Океан лишен начала, здравого смысла и света.

В таком океане надо распрощаться со справочниками и верой в счастливую звезду. «Эта игра не по мне», — подумал Браун. Нырнув в пучину, он чувствовал, что акваланг почти пуст. Дыхательное горло сжалось. Глубокие вдохи не наполняли воздухом грудь. Надежда покинула его, и он упал на колени, страстно желая ее возвращения и сожалея о своей лжи.

На секунду ему показалось, что он может справиться с наваждением. «Я отправлюсь домой, — думал он, — пока я на самом деле не принял гнездо крабов за жену. Пока я не стал довольствоваться привидением вместо жены». Но ему было ясно, что возвращаться слишком поздно. Он уже был другим человеком с другой судьбой.

59

Стрикланд направлялся в офис капитана Риггз-Бауэна. На лужайке Саутчестерского яхт-клуба цвели бледно-желтые нарциссы, из кустов белой акации доносились трели какой-то певчей птицы. Ему припомнилась пропитанная духами, алкоголем и звуками волынки атмосфера, царившая здесь прошлой осенью.

Капитан заваривал на мармите чай «тайфу». Он был в белом ирландском пуловере и бордово-золотистом аскотском галстуке — это был первый «аскот», попавшийся Стрикланду на глаза за последние годы. На столе у капитана стояли флаги, среди них он заметил национальный американский и английский военно-морской. В рамке на стене за столом красовался документ с арфами и якорями Королевского ирландского яхт-клуба.

Капитан Риггз-Бауэн пил чай с сухим молоком. Стрикланд предпочитал с лимоном.

— Ну вот, — проникновенным голосом проговорил капитан, — он на переднем крае, ваш человек. Вы должны быть довольны.

— Да, — отозвался Стрикланд. — Мы довольны. Может быть, теперь у вас будут какие-нибудь комментарии по поводу Гонки для нашего фильма?

— Я испытываю искушение прокомментировать гонку, — признался Риггз-Бауэн. — Но пока не буду делать этого.

— Как ему удается это? Что вы думаете?

— Интересный вопрос. Я бы тоже хотел это знать.

— Его яхта, должно быть, лучше, чем вы думали.

— Х-мм… — Капитан уклонился от ответа.

— Такое возможно?

— Я в полной растерянности, Стрикланд. Совершенно сбит с толку. Нам придется искать ответ в его бортовом журнале. Надо будет тщательно разбираться с его записями.

— Зачем?

Риггз-Бауэн с невинным видом посмотрел за окно, где стоял весенний день.

— Ну, за тем, чтобы найти там секрет его успеха. — Он повернулся к Стрикланду с уверенной улыбкой на лице. — Разве нет?

— Когда все закончится, вы предстанете перед нашей камерой?

— Когда все закончится — да. У вас может получиться более сенсационный фильм, чем вы думаете.

— Вы держитесь так, словно знаете какой-то секрет.

— Вы ошибаетесь. Я не знаю ничего такого, что не было бы известно вам.

— Ладно, но вы же видели отчеты, которые он присылает. Не могли бы вы обобщить их?

— Его отчеты довольно бесцветны. В них отсутствуют детали. А скорости отличаются большим разбросом. Так что очень трудно сказать, что происходит.

— Я не понимаю почему. Ведь он вполне владеет словом.

— Я тоже не понимаю.

Стрикланд смотрел на Риггз-Бауэна, ожидая дальнейших слов.

— Я не думаю, что он наслаждается жизнью, — продолжал капитан. — Я не думаю даже, что он получает удовольствие от плавания. Некоторые из них, знаете ли, отправляются туда, чтобы пострадать.

— Я думаю, что он в некотором смысле философ.

Риггз-Бауэн рассмеялся.

— Так считает его жена?

Стрикланд, не отрываясь, смотрел в чашку.

— Она боготворит его, — сообщил он капитану. — Он для нее — свет в окне.

— Счастливчик, — усмехнулся Риггз-Бауэн.

Направляясь к своему автомобилю, Стрикланд чувствовал, что его угнетает ласковая весенняя погода. Он мчался к Энн, переживая приступ отчаяния. Не оставалось никаких сомнений, что никому на свете не было никакого дела до гонки, затеянной Мэтью Хайланом, и до странствующего Оуэна Брауна.

Оставив машину у подножия холма на почтительном расстоянии от дома, он прошелся пешком и вошел через кухню. Она одевалась наверху, в спальне.

— Рон?

— Ты угадала.

Он налил себе виски и прошел в гостиную. На каминной полке стояла фотография Оуэна, только что получившего начальное воинское звание младшего лейтенанта и чуть ли не завернутого в государственный флаг США. «На каком-то этапе, — подумал Стрикланд, — надо будет проделать нечто подобное с флагами и вымпелами».

— Где ты оставил машину? — спросила она сверху.

— В нескольких милях, — ответил он. — А потом я не думаю, что здесь это кого-то интересует.

Он поднялся со своим стаканом наверх. Энн лежала на кровати в джинсах. Рядом валялась сложенная газета. Ему показалось, что она чем-то озабочена и напряжена. Впервые за много дней он стал заикаться в ее присутствии и на какую-то секунду почувствовал ее нетерпение.

— Я… ездил на встречу с Риггз-Бауэном. Думал, что смогу уговорить его сняться в фильме.

— И тебе удалось это?

— Нет.

— Очень плохо, — заметила она.

— Это действительно очень плохо. Ему есть, что сказать, но он изображает из себя надутого индюка.

— Это тебя возмущает?

— Я думаю, что это не к лицу человеку, который не пьет.

В музее «Метрополитен» проходила выставка картин Уинслоу Хомера, и он решил, что им надо посетить ее. Взбегая с ним по ступенькам музея, она на мгновение почувствовала себя школьницей из провинции, выбравшейся на день в город. Ей было забавно узнать, что Стрикланд, оказывается, член «Метрополитен».

В галерею, где были выставлены картины Хомера, он вел ее за руку, и это почему-то вызывало в ней ощущение обреченности. Как только взору открылись морские пейзажи на стенах, она вырвала у него руку.

— Ну и как тебе эта мазня? — спросил Стрикланд. На картинках в первом зале океан бился о берег в Праут-Нэк.

— Что ж, — отозвалась она, — по крайней мере, мне знакомо то, что изображено здесь.

— Только не строй из себя мещанку, пожалуйста.

— Хочешь прочитать мне лекцию?

— Точно. — Стрикланд, взяв ее под руку, подвел к самой большой картине. На ней были изображены четыре женские фигурки, стоящие на скале возле бушующего моря. — Океан свирепствует. Стихия неудержима. Женщины подавлены ее мощью. Конец девятнадцатого века, Эрос и Танатос, Красная Вселенная. Картина передает атмосферу пошатнувшейся нравственности. Ты видишь это?

— Думаю, что да.

Она и вправду сама была вполне способна увидеть то, что, по его словам, выражала картина. Ведь океан был ее старым знакомым.

— Взгляни на женщин, — говорил он. — Они выведены из равновесия и обращены в разные стороны, словно слышат разные голоса.

— Там действительно есть все это?

Он опять стал заикаться.

— К… конечно, есть. Это передается композицией. — Хорошо одетая латиноамериканская пара, стоявшая перед соседней картиной, бросила на них осуждающий взгляд.

— Ты злишься?

Стрикланд в отчаянии рассмеялся.