Роберт Стоун – Перейти грань (страница 10)

У нее хлынули слезы из глаз. Он тронул ее плечо и вдруг понял, что она хочет остаться одна. Он поставил свой стакан и вышел из кухни.

На ночном столике в их спальне лежала смешная открытка серии «Давай дружить», из тех, что продаются в каждом магазине канцелярских товаров. Два маленьких человекоподобных существа катили на драндулете в сторону заката. В центре стояла надпись: «Друзья навсегда!», а ниже рукой Мэгги написано: «Папе, с любовью и извинениями». К открытке прилагалась красная роза. «Несколько отвлеченное послание», — подумал Оуэн.

Он подошел к комнате дочери и постучал в дверь. Звучавшая запись «Мегадет» оборвалась, и дверь открылась.

— Едва ли кто-то еще посылает мне теперь цветы, — он шагнул за порог. — Итак, мы опять друзья?

Мэгги отводила взгляд и больше не пыталась быть дерзким ребенком.

— Да, — прошептала она.

Слегка поддразнивая ее, он пытался заглянуть ей в глаза. Она же по-прежнему избегала смотреть на него и едва сдерживала слезы. Он прижал ее к себе и почувствовал, как она превратилась в каменную статую. «Дочь короля Мидаса, — пришло ему в голову, — только без позолоты».

— В следующем месяце, — он улыбнулся и отпустил ее, — мы сходим в плавание. Как ты смотришь на это?

Она кивнула в полном замешательстве.

— Во всяком случае, мы еще увидимся утром. — Он закрыл дверь, и через секунду у Мэгги снова зазвучала «Мегадет».

В большой спальне он немного посидел перед телевизором. По бесплатному телеканалу показывали документальный фильм о Кубе. Сама по себе Куба представала в нем весьма привлекательной. В идеале она казалась тем местом, где утробный эгоизм не ставился во главу угла. Люди там могли прожить свою жизнь во имя чего-то большего, чем просто их собственная персона. Судя по фильму и бедность и покорность там ценятся так же высоко, как послушание в католическом пансионе.

Он все еще смотрел этот фильм, когда Энн поднялась наверх.

— Разве недостаточно неприятностей? — Она была раздражена. — Неужели в довершение ко всему я должна еще смотреть на Фиделя Кастро?

— А не отправиться ли нам жить на Кубу, Энни? Если наши потери столь невыносимы. Конечно, ты не сможешь играть там на бирже.

— Это не смешно. — Она не приняла шутки. — Я пыталась найти выход из положения, поскольку это моя вина. Не издевайся надо мной, пожалуйста.

— Прости. — Он нажал кнопку дистанционного управления и выключил телевизор. — Я весь день занимался с клиентами и совершенно измочален.

Она присела на край кровати и рассматривала себя в зеркале.

— И что они говорят? Твои клиенты?

Он слабо улыбнулся.

— Мои клиенты купаются в роскоши и могут позволить себе покрасоваться под напором обстоятельств.

— И я тоже могу себе позволить. — Энн продолжала глядеть в зеркало.

— Я говорил тебе, что Базз Уорд уходит в отставку?

— Нет.

— Он собирается стать священником.

— У него получится — Она не удивилась. — Он просто создан для этого.

И в эту ночь Браун не мог уснуть. Рассвет застал его сидящим рядом со своей спящей женой. Книга «К истокам Оксуса» лежала раскрытой у него на коленях, но в голове почему-то крутился тот документальный фильм о Кубе. По улице медленно прокатил автомобиль, оглашая ее включенной на полную мощность заезженной записью.

Фильм ничем не отличался от множества других, раздражавших Брауна своим левым уклоном. Но отраженная в нем мечта об идеальной стране, которая могла бы приютить человека и одновременно наполнить смыслом его существование, увлекала его. Может быть, потому, что собственная страна, похоже, подвела его в этом отношении. Мысль, что такое место может где-то существовать, согревала. Пусть это даже приют врага. Хотя он, конечно же, понимал: на самом деле такого места на земле нет.

«Война никогда не будет начата, потому что враг оказался мнимым, — думал он уже сквозь дрему, — все альтернативы были ложными. И это не так уж плохо».

Но что-то все же было утрачено. Что до него, он устал жить для себя и тех, кто был его продолжением. Такое существование становилось невозможным. Пустым и невозможным. Ему хотелось большего.

Базз Уорд сказал: «Мне нужно немного любви в жизни». «Из Уорда, — подумал Браун, — получится хороший священник. Как из всякого достойного человека, который хочет проникнуть в тайны души. А что же со мной?» Это был как раз тот вопрос, от которого он старался уйти. На мгновение он ощутил себя стоящим у края кромешной тьмы, прислушивающимся к ветру и внимающим безмолвию. Остаться в таком месте у него не хватило бы смелости.

Он вспомнил, как ходил, чувствуя себя странником, по пустынному вокзалу. И на какое-то мгновение ощутил себя странником сейчас, в своем собственном доме, в своей собственной постели, рядом со своей собственной женщиной. Вот только у него не было свободы, которой обладает каждый странник. Там, где кончалась тьма, ему грезилась свобода. Там начинались светлые просторы. Там — победа. За это стоило воевать. И такую войну никто не счел бы неправедной. Только она могла облегчить бремя существования и дать возможность свободно вздохнуть. Без этого вся его жизнь была бы только шагом к тому, чего ему не дано увидеть.

6

Непродолжительный сон Стрикланда прервал телефонный звонок. Сквозь серые тучи на Манхэттен падали косые лучи утреннего солнца. Памела, навестившая его прошлой ночью, ушла.

Он взял трубку и, сказав: «Подождите на линии», поспешил к дверям студии, чтобы закрыть их на дополнительную задвижку. Возвращаясь в спальню, он огляделся, гадая, не стянула ли что-нибудь его ночная гостья. Вчера он слишком устал, чтобы проводить ее до выхода. Памела в основном усвоила, что в отношении его имущества надо сдерживать свои вездесущие пальчики. Но однажды он все же поймал ее с шеститысячным телевиком в руках.

— Да, — сказал Стрикланд звонившему. Он стоял в высоком окне, натягивая штаны и щурясь от солнца. Трубка приветствовала его звонким молодым голосом.

— С вами будет говорить миссис Маннинг из «Хайлан».

— Прекрасно. — Стрикланд сел на кровать и потянулся за сигаретой и своим досье в скоросшивателе «Ролодекс».

— Господин Стрикланд, — произнес голос, принадлежавший женщине постарше, — это миссис Маннинг из «Хайлан».

Люди из «Хайлан» имели склонность преподносить свои фамилии как приставку к названию фирмы. Такая манера вызывала в памяти туманные долины и кельтскую геральдику.

— Как поживаете, миссис Маннинг?

— Просто великолепно. Вы будете у нас сегодня?

— Да, мэм. У меня же назначена встреча.

— Сам господин Хайлан не сможет участвовать в ней, — сообщила ему миссис Маннинг. — Но мы подготовили программу.

Стрикланд решил не принимать это известие близко к сердцу, но оно, тем не менее, стало причиной его первого заикания за день.

— Но, мэм, — начал он и запнулся на следующем предложении. — Я… я вернулся на неделю раньше, чтобы встретиться с господином Хайланом. Мы договорились об этом несколько месяцев назад.

— Все будет хорошо, — заверила его миссис Маннинг. — Мы все отдадим в ваши руки.

Необычное обещание заинтриговало его. Он ждал, что она скажет дальше.

— Мы покажем вам «Царство теней», — кокетливо продолжила она. — Мы устроим вам целую экскурсию. Вы сможете посмотреть пленки. Алло, господин Стрикланд?

— Да, мадам.

— Не сомневайтесь, — заверила она. — Вы неплохо проведете время.

— Я и так неплохо провожу время, — сообщил он ей, прежде чем положить трубку.

Стрикланд держал свой автомобиль на втором уровне причального сооружения на Гудзоне. Такая стоянка в центре города обходилась ему почти даром, к тому же была удобной и безопасной. Он ездил на «порше» 1963 года. Корпус уже разъедала ржавчина, но темная кожаная обивка салона была весьма элегантной, а двигатель заработал, как прусский солдат, после первого поворота ключа, так что Стрикланд даже удовлетворенно присвистнул.

У турникета при выезде на Двенадцатую авеню он заплатил за стоянку нечесаному молодому испанцу карибского происхождения.

— Я ищу складское помещение, — обратился к нему Стрикланд. — Я бы хотел поговорить об аренде не слишком большой площади.

Стрикланд хотел арендовать помещение у той же портовой администрации, в чьем ведении находилась стоянка, он чувствовал, что здесь умеют оберегать собственность от всяких посягательств. Испанец дал ему карточку с номером телефона.

Направляясь вдоль реки, вверх по ее течению, он думал о Мэтью Хайлане, молодом и богатом искателе приключений, нанявшем его снять фильм о своем очередном вояже. Стрикланд собрал целое досье на Хайлана: статьи из «Форчун», восхитительные профили в изданиях по парусному спорту, умопомрачительная реклама из еженедельников, язвительные анекдоты из светских журналов. В свои сорок четыре Хайлан был сказочно богат. Унаследовав бостонский похоронный бизнес, стоивший не меньше двух миллионов, он прибрал к рукам на северном побережье неимоверно разросшуюся индустрию развлечений. Не оставил он без своего влияния и торговлю недвижимостью. Хайлан производил впечатление тщеславного и наглого миллионера в самом вульгарном понимании этого слова. Холост, экстравагантен в одежде и, очевидно, гетеросексуален. Ему нравилось играть роли. Особенно его привлекал образ «морского волка». В собранных материалах не содержалось ничего, что поразило бы воображение Стрикланда Хайлан из «Хайлана» был похож на многих других.