Роберт Стивенсон – Сент-Ив. Уир Гермистон. Стихи и баллады. Статьи. (страница 29)
— Надеюсь, вы понимаете, каков будет этот конец! — сказал я. — Мы с вами здесь одни, час поздний, и я исполнен решимости. Вас это не пугает?
— Нет, — отвечал он, — нисколько. Я не умею боксировать, сэр, но если вы полагаете, что имеете дело с трусом, вы ошибаетесь. Быть может, если я объявлю вам с самого начала, что у меня есть оружие, это упростит дело.
Быстрее молнии я сделал ложный выпад — будто метил дубинкой ему в голову; но он столь же мгновенно отступил, и в руках у него блеснул пистолет.
— Довольно, мистер беглец! — сказал он. — Я вовсе не желаю идти из-за вас под суд за убийство.
— Клянусь честью, и я тоже! — сказал я, опустил дубинку и поглядел на него с некоторым даже восхищением. — А знаете, — продолжал я, —вы упустили из виду одно обстоятельство: ваш пистолет вполне может дать осечку.
— У меня их два, — возразил он, — никогда не пускаюсь в путь, не прихватив с собою пару этих верных псов.
— Честь вам и слава, — сказал я. — Вы способны позаботиться о себе, а это немалое достоинство. Но, господин хороший, давайте взглянем на сей предмет беспристрастно. Вы не трус, я тоже; оба мы люди здравомыслящие; у меня есть веские причины — неважно, какие именно, — никого не посвящать в свои дела и путешествовать в одиночестве. Теперь подумайте сами, похоже ли, что я стану и дальше все это терпеть? Похоже ли, что я и дальше стану терпеть ваше упорство и — уж извините — чрезвычайно дерзкое ingérence[27] в мои частные дела?
— Опять французское словечко, — невозмутимо заметил он.
— А, да подите вы к дьяволу вместе с вашими французскими словечками! — воскликнул я. — Похоже, что вы сами француз!
— У меня было немало случаев обогатить свои познания, и я их не упустил, — пояснил он. — Немного найдется людей, которые лучше меня были бы знакомы со сходством и различиями особенных оборотов и выговора сих двух языков.
— А вы, оказывается, умеете разговаривать и высоким стилем!
— О, я понимаю, с кем имею дело, сэр, — отвечал он. — Я знаю, как разговаривать с бедфордширскими крестьянами, и, надеюсь, знаю, как приличествует изъясняться в обществе человека образованного, какового вижу в вашем лице.
— Так ежели вы почитаете себя за джентльмена… — начал я.
— Прошу прощения, — перебил он, — я вовсе этого не утверждал. С титулованными господами и дворянами меня связывают одни только дела. Сам же я человек простой.
— Бога ради, — воскликнул я, — рассейте же мои сомнения! Заклинаю вас, откройте, кто вы и чем изволите заниматься.
— У меня нет причин стыдиться своего имени, сэр, или своих занятий, — отвечал он. — Томас Даджен, конторщик мистера Дэниела Роумена, лондонского стряпчего, к вашим услугам. Наш адрес: Хай Холборн-стрит, сэр.
Лишь по тому, какая огромная тяжесть свалилась с моих плеч при этих его словах, я понял, до чего был прежде напуган. Я отшвырнул палку.
— Роумен? — вскричал я. — Дэниел Роумен? Этакий старый скряга, краснолицый, с большой головой и одевается точно квакер? Дайте я вас обниму, друг мой!
— Эй, не подходите, — сказал Даджен, однако в голосе его уже не было прежней твердости.
Но я и слушать не стал. Недавнего страха как не бывало, и я разом ожил, словно все прочие опасности тоже остались позади, словно пистолет, все еще направленный на меня, был не грознее саквояжа, который Даджен держал в другой руке и теперь выставил вперед, как бы преграждая мне доступ к своей особе.
— Не подходите, буду стрелять! — крикнул он. — Ради бога, остерегитесь! Мой пистолет…
Он мог кричать до хрипоты. Хотел он того или нет, я крепко обнял его, прижал к своей груди, я принялся целовать его уродливую рожу, как никогда и никто ее, верно, не целовал и целовать не станет; даже шляпа с него слетела и парик сбился на сторону. Он что-то жалобно блеял в моих объятиях, словно овца в руках живодера. Оглядываясь назад, я понимаю, что все это было безрассудно и нелепо сверх всякой меры: я повел себя как безумный, когда кинулся обнимать Даджена, он же был поистине глуп, что не выстрелил в меня, едва я приблизился. Но все хорошо, что хорошо кончается; или, как поют и насвистывают в наши дни на улицах:
— Ну вот! — молвил я, несколько ослабив объятие, но все еще держа его за плечи. — Je vous ai bel et bien embrassé[28] — и это, как сказали бы вы, опять французское выражение.
Вид у Даджена был невообразимо жалкий и растерянный, парик съехал набок, закрывая один глаз.
— Веселей глядите, Даджен. Пытка окончена, больше я не стану вас обнимать. Но прежде всего, бога ради, спрячьте пистолет. Он уставился на меня, точно василиск; уверяю вас, рано или поздно он непременно выстрелит. Вот, возьмите вашу шляпу. Нет, уж позвольте мне самому водрузить ее на место, а прежде нее — парик. Никогда не допускайте, чтобы обстоятельства, даже самые крайние, мешали вам исполнить ваш долг перед самим собой. Ежели вам более не для кого наряжаться, наряжайтесь для господа бога!
— Нуте-ка, попробуйте за мною угнаться! Все, в чем состоит долг джентльмена перед самим собою, вместить в одно четверостишие! И заметьте, я по призванию отнюдь не бард и вирши сии излились из уст простого любителя.
— Но, дорогой мой сэр! — воскликнул он.
— Но, дорогой мой сэр! — эхом отозвался я. — Я никому не позволю остановить поток моих рассуждений. Извольте высказать свое мнение о моем четверостишии, не то, клянусь, мы поссоримся.
— Право же, вы завзятый оригинал! — сказал Даджен.
— Вы не ошиблись, — отвечал я. — И сдается мне, мы с вами достойная пара.
— Что ж, — с улыбкой сказал он, — надеюсь, вы оцените если не за смысл, то за поэтичность такие строки:
— Э, нет, так дело не пойдет — это же Поп! Это вы не сами сочинили, Даджен. Поймите, — продолжал я, ухвативши его за пуговицу, — первое, что требуется от поэзии, — это чтобы она была вашим кровным детищем, да, милостивый государь, кровным. Грудь мою распирает вдохновение, ибо — говоря начистоту и несколько изменяя высокому слогу — я чертовски рад тому, как обернулось дело. И, осмелюсь сказать, если вы не против, по-моему, вы тоже рады. Да, a propos, позвольте задать вам один нескромный вопрос. Строго между нами, случалось вам хоть раз стрелять из этого пистолета?
— А как же, сэр, — отвечал он. — Даже два раза… только по птичкам, по завирушкам.
— И вы стали бы стрелять в меня, кровожадный вы человек? — воскликнул я.
— Если уж вы об этом заговорили, — отвечал Даджен, — так ведь и вы не слишком осторожно размахивали своей палкой.
— Разве? Ну да ладно, дело прошлое; считайте, что все это было при короле Фарамоне[29] — вот и еще одно французское выражение, ежели вам охота собрать побольше улик, — сказал я. — Но теперь мы, по счастью, добрые друзья и желаем одного и того же.
— Прошу прощения, но вы слишком торопитесь, мистер… — сказал Даджен. — Ведь я до сих пор даже не знаю вашего имени.
— Ну еще бы! — сказал я. — Слыхом не слыхали!
— Объясните же хоть одним словом, — начал он…
— Нет, Даджен! — прервал я. — Будьте разумны. Я знаю, чего вы хотите, и имя этому — ужин. Rien ne creuse comme l’emotion[30]. Я тоже голоден, хоть и куда более привычен к воинственным вспышкам, нежели вы, скромный стрелок по завирушкам. Дайте-ка я получше на вас погляжу; вот какое вам требуется меню: три ломтика хорошего холодного ростбифа, гренки с сыром, кружка крепкого пива и стаканчик-другой выдержанного портвейна старого бутылочного розлива — напиток, без которого немыслим настоящий англичанин.
Мне кажется, когда я перечислял все это, в глазах Даджена появился блеск и он разок-другой сглотнул слюну.
— Час еще не поздний, держу пари — самое начало двенадцатого, — продолжал я. — Где тут можно найти хорошую гостиницу? Только заметьте, я сказал «хорошую», ибо портвейн, под стать такому случаю, должен быть самого лучшего розлива, а не бурда какая-нибудь, от которой потом трещит голова.
— Надо отдать вам должное, сэр, — сказал он, слегка улыбаясь, — у вас весьма своеобразная манера добиваться своего…
— Почему вы все время отклоняетесь от главного? — воскликнул я. — Удивительно непостоянный ум! Разве с таким складом ума можно преуспеть в вашей профессии? Итак, гостиница?
— Ну и шутник же вы, сэр! Вижу, вы непременно сделаете по-своему. Если идти этою дорогой, до Бедфорда не будет и трех миль.
— Решено! — воскликнул я. — Идем в Бедфорд!
Я подхватил Даджена под руку, завладел его саквояжем и повлек его по дороге, причем он и не думал противиться. Вскорости, немного спустившись с холма, мы вышли на открытое место. Дорога была ровная, еще не схваченная морозом, лунный свет прозрачной, сияющей дымкой окутывал луга и обнаженные деревья. Я раз и навсегда мысленно покончил с крытой повозкой и ее пытками; до цели моей — именья дядюшки — было рукой подать; мистера Даджена я больше не боялся, иными словами, у меня вдоволь было поводов для веселья. К тому же в тот час мне казалось, что мы две крошечные, единственные во всем свете живые куклы, под огромным морозным куполом полуночи; комнаты прибраны, луна начищена до блеска, самые маленькие звезды и те зажжены, пол подметен и натерт, не хватает лишь оркестра, чтобы начать танцы. Радость переполняла мое сердце, и я взял музыку на себя.