Роберт Стивенсон – «Франкенштейн» и другие страшные истории (страница 38)
– Успокойтесь, – сказал я.
Скрюченными дрожащими руками он сорвал простыню с ящика. Увидав ряды порошков, он испустил всхлипывающий вздох, полный невыразимого облегчения.
– Нет ли у вас мензурки? – с волнением спросил он.
Мензурка нашлась тут же на полке.
Я удивился ловкости и точности его движений. Он бережно отмерил небольшое количество красной настойки и всыпал в мензурку один порошок. Смесь стала менять цвет, превратившись вначале в темно-фиолетовую, а потом в бледно-зеленую.
– Теперь, – сказал он, и тайное торжество прозвучало в его голосе, – теперь последнее. Может быть, вы будете благоразумны и позволите мне уйти из вашего дома с этой мензуркой в руке и без каких-либо объяснений? Или ваше любопытство слишком возбуждено и вы не можете его обуздать? Подумайте, прежде чем ответить. Выбор за вами. Или вы останетесь все тем же средним, обычным человеком с набором простых медицинских знаний, или я выпью при вас содержимое этой мензурки, и перед вами внезапно откроются доселе никому не ведомые области новых знаний. Это нелегко перенести, предупреждаю вас.
– Сэр, – ответил я с притворным спокойствием, – вы говорите загадками, но я слушаю вас без особого доверия. Я ушел слишком далеко по пути классической науки, чтобы остановиться, не увидав конца. В этом мое решение.
– Что ж, – ответил мой посетитель. – А теперь человек, столь долго исповедовавший самые примитивные, узкие материальные взгляды, отрицавший самую возможность существования бездонных глубин науки, смеявшийся над теми, кто был талантливей, – что ж… твой выбор сделан – смотри!
Он поднес мензурку к губам и залпом выпил ее содержимое. Раздался короткий безумный вопль. Он покачнулся, ухватился за угол стола. И вдруг, к моему ужасу, я увидел, что он меняется. Становится выше ростом… кожа его посветлела, черты лица разгладились. Губы смягчились, цвет глаз… и в следующий миг я вскочил, прижался к стене, лишь бы отстраниться от этого страшного невозможного видения.
– Боже мой! – вскрикнул я и продолжал твердить «боже мой», ибо, бледный до синевы, протянув вперед руки, точно человек, воскресший из мертвых, передо мной стоял Генри Джекил.
Трудно… нет, невозможно писать дальше. Я чувствую, нить сознания сейчас оборвется, ибо мне пришлось увидеть то, что не д
Прощай, я больше не могу дышать,
Исповедь Генри Джекила
Я родился в 18… году наследником большого состояния. Кроме того, от природы я обладал недюжинной памятью, был умен, трудолюбив, и меня тянуло к людям благородным и прославленным. Я видел свое будущее в их блестящем обществе.
Но одновременно с моими добрыми намерениями меня порой нетерпеливо тянуло к греховным развлечениям и удовольствиям, которые вначале оставались в тени и не слишком соблазняли меня.
Однако постепенно я начал испытывать тяжкое, почти болезненное влечение к моим тайным дурным наклонностям. Я почувствовал, что в моей душе все более резко разделяется выражение добра и зла, глубже, чем у подавляющего большинства людей. В конце концов обе стороны моей душевной сущности привели меня к открытию истины: каждый человек не един, а двоичен.
Наблюдая соперничество этих двух начал, я понял, что назвать одну из половин своей я не мог хотя бы потому, что другая также составляла равную часть меня. Будучи уникально талантливым практиком, я начал днем и ночью предаваться мечтам о полной возможности разделения этих двух элементов.
Если бы только, говорил я себе, их можно было разъединить в отдельно существующие тела, тогда темный близнец пошел бы своим путем, свободный от угрызений совести и благородных стремлений, а тот, второй, мог бы спокойно идти своим добровольным путем, неся помощь и радость окружающим.
Я уже упоминал о своих практических способностях, и вот на моем лабораторном столе засиял путеводный свет грядущей удачи.
Я начал осознавать, что некоторые вещества, составляющие наше физическое тело, обладают способностью под влиянием неких химических составов превращаться в другие.
Я не буду касаться моего блистательного и мучительного пути, скажу только, что я сумел распознать в своем теле возможности тайных скрытых сил и, более того, я сумел приготовить особый препарат, с помощью которого эти силы лишались верховной власти. Они делились надвое, и возникали как бы два облика, где каждый уже шел своим путем.
Я долго колебался, прежде чем решился проверить на себе эту невероятную теорию. Она могла кончиться моей смертью, я это отлично сознавал, однако не воспользоваться столь необыкновенным, невероятным открытием, неслыханным в истории науки, было просто немыслимо.
В конце концов искушение победило все мои сомнения.
Я изготовил настойку и купил у одной солидной медицинской фирмы значительное количество той соли, которая, как показали опыты, была последним необходимым элементом для осуществления моей идеи.
И вот в одну проклятую ночь я смешал все составные части, и, когда увидел, что состав закипел и задымился, отбросив свой страх и колебания, я выпил весь стакан до дна. В ту же минуту я почувствовал мучительную нестерпимую боль, ломоту в костях, обморочную дурноту. Мне казалось – я умираю. Но вдруг боль исчезла, я ощутил блаженную сладостность, легкость. Вихрь образов беспорядочно пронесся перед моим мысленным взором. Узы долга распались, и в этой новой жизни я почувствовал, что стал несравнимо более порочным, рабом таившегося во мне зла. И эта мысль опьянила меня, как вино.
Я простер вперед руки, но мне показалось, что я стал ниже ростом. Тогда в моем кабинете не было зеркала, я, шатаясь, пошел к себе в спальню. Мнилось, что я иду как чужой в своем собственном доме. Я вошел в спальню и в высоком зеркале вдруг увидел фигуру и лицо Эдварда Хайда. В первый момент я в ужасе отшатнулся от зеркала. Потом я понял: зло, которому я придал самостоятельную оболочку, было слабее еще сохраненного во мне добра. Добро обрекало его на бездеятельность, но зло тем не менее сохранило свои основные силы. Если лицо Генри Джекила выражало добро и чистоту, то лицо Эдварда Хайда отвращало от себя всех чертами мерзости и разврата.
Впоследствии я замечал, что Эдвард Хайд внушал физическую гадливость и отвращение всем, кто приближался к нему. Ведь обычные люди представляют собой смесь добра и зла, а Эдвард Хайд был единственным среди всего человечества полным воплощением зла.
Но в тот же момент меня охватила безумная тревога: смогу ли я снова вернуть себе тело и лицо Генри Джекила? Я бегом вернулся в кабинет. Руки у меня тряслись, когда я старался снова создать свой магический состав. Я опять испытал муки превращения и с облегчением очнулся уже в образе Генри Джекила. Трудно себе представить момент радостного успокоения, когда я смотрел, любуясь, на свое такое привычное доброе лицо.
В ту же ночь я пришел к роковому распутью. Если бы я находился в области более высоких побуждений, все могло бы сложиться иначе: я восстал бы ангелом, а не дьяволом. Добро во мне тогда дремало, а зло бодрствовало, разбуженное тщеславием и алчностью. В результате, хотя у меня было теперь два облика, но один состоял только из зла, другой оставался двойственным и негармоничным. Это был Генри Джекил.
Скука уже не томила меня, мне достаточно было выпить свой напиток – и я превращался в Эдварда Хайда. Тогда эта мысль показалась мне забавной и увлекательной. Я снял дом в Сохо, поручив его заботам женщины, не показавшейся мне особенно порядочной и добродетельной. Потом я написал завещание, чтоб не лишить Хайда огромного состояния Джекила в силу какой-нибудь случайной опасности.
И вот я стал извлекать выгоду из своего нового положения.
В старину люди пользовались услугами наемных убийц, чтобы не ставить себя под угрозу. Мне же было достаточно выпить свой заветный настой, и мне уже не грозила опасность быть узнанным. Эдвард Хайд исчезал, и в кабинете появлялся Генри Джекил, добродетельный благородный ученый, мирно работающий при свете полночной лампы.
Удовольствия, которым я предавался в своем новом облике, вскоре стали превращаться в нечто чудовищное, злобное и преступное. Но ведь в конечном счете в этом виноват был Хайд, и только Хайд. А Джекил иногда даже спешил загладить зло, причиненное Хайдом.
Я наслаждался своими приключениями, преступными проделками, как вдруг одно происшествие повергло меня в отчаяние, открыв передо мной вероятность опасности.
Это случилось вскоре после убийства сэра Денверса. Я вернулся к себе домой, лег в постель, с наслаждением оглядел привычную роскошную мебель, высокий потолок, картины… Я погрузился в сладкую утреннюю дремоту, как вдруг проснулся, словно от какого-то толчка. Я случайно взглянул на свою руку, лежавшую поверх атласного одеяла. Я ожидал увидеть крупную, благородных очертаний белую руку Генри Джекила, но совсем другие пальцы стискивали складки одеяла: жилистые, узловатые, густо поросшие рыжими волосами. Это была рука Эдварда Хайда. Я бросился к зеркалу. Почувствовал, что кровь моя леденеет. Было ясно: я лег спать Генри Джекилом, но во сне моя воля ослабла, и я проснулся Эдвардом Хайдом.