Роберт Силверберг – Вниз, в землю. Время перемен (страница 54)

– Мы не одиноки, потому что у нас есть названые. Когда есть такие, как Халум и Ноим, на что нам чужие?

– А если их нет под рукой? Если вы затеряны в далеких гленских снегах?

– Тогда тебе трудно, но трудности закаляют характер. И это чрезвычайные обстоятельства. Наша система, вынуждая нас к изоляции, одновременно гарантирует нам любовь.

– Но не любовь мужа к жене. Не любовь отца к ребенку.

– Возможно.

– А любовь к названым имеет свои границы. Вы сами признались, что питаете к своей названой сестре чувства, которые…

– Не будем об этом, – прервал я, залившись краской.

– Простите, ваше высочество, – смущенно улыбнулся Швейц. – Он забылся, не желая сказать ничего обидного.

– Обиды не было.

– Он позволил себе слишком личное высказывание. Это недопустимо.

– Все уже прощено. – Я почувствовал себя виноватым за свою вспышку, он задел меня за живое, а правда, как известно, глаза колет. Я налил нам вина, и некоторое время мы пили молча. Потом Швейц сказал:

– Что, если бы вашему высочеству предложили участие в эксперименте, который может оказаться интересным и познавательным?

– Продолжайте, – хмуро ответил я.

– Вы уже знаете, что ваш собеседник остро чувствует свое одиночество во вселенной и безуспешно пытается понять, как он с ней связан. У вас для этого есть религия, он же такого средства лишен из-за своей несчастной склонности мыслить рационально. Нельзя ощутить свою принадлежность с помощью одних слов, одних молитв, одних ритуалов. Вам это доступно, и он вам в этом завидует. Он чувствует себя изолированным, запертым в собственном черепе, обреченным на метафизическое одиночество: отдельный человек, человек в себе. Безверие нежеланно ему, нерадостно. Вы, бортениане, терпите свое добровольное одиночество лишь потому, что у вас есть религия, есть посредники, обеспечивающее вам мистическое единение с богами, но у него ничего этого нет.

– Об этом мы уже говорили, но вы упомянули о каком-то эксперименте…

– Терпение, ваше высочество. Будем двигаться к этому шаг за шагом. – Швейц чарующе улыбнулся. Глаза его светились провидческим огнем, руки плели в воздухе невидимые узоры. – Вашему высочеству, вероятно, известно, что есть определенные вещества – наркотики, как их называют, – которые приобщают вас к бесконечности или хотя бы создают иллюзию подобного приобщения. Позволяют заглянуть в таинственные пределы непостижимого. Они были известны многие тысячи лет, задолго до выхода человека в космос. Применялись в древних религиозных обрядах. Их используют и как замену религии, как способ уверовать, как врата в бесконечность для таких, как этот вот человек, не знающий другого пути.

– На Веладе-Бортен вещества такого рода запрещены, – сказал я.

– Еще бы, ведь они позволяют уклониться от официальной религии. Зачем посредник, если можно принять таблетку? Закон в этом отношении поступает мудро. Ваш Завет недолго бы продержался при доступных наркотиках.

– Что вы, собственно, предлагаете, Швейц?

– Признаться, он уже принимал наркотики и был не совсем доволен. Они действительно открывают перед тобой бесконечность и позволяют слиться с божеством, но ненадолго – на пару часов в лучшем случае. Потом ты столь же одинок, как и прежде. Это лишь иллюзия веры, а не сама вера. Между тем на вашей планете есть наркотик, который может оказаться куда полезнее.

– Что-что?

– На Сумаре-Бортен живут люди, бежавшие от Завета. Говорят, что они дикари, ходят голышом, питаются одной рыбой, травами да кореньями. Что они сбросили покров цивилизации и скатились до первобытного состояния. Он слышал это от путешественника, недавно побывавшего там. Слышал он также, что там из некого корня делают мощный наркотик, позволяющий читать мысли других людей. Прямая противоположность вашему Завету, не так ли? Благодаря этому средству они видят друг друга насквозь.

– Он тоже слышал о живущих там дикарях, – сказал я.

Швейц склонился ко мне.

– Должен признаться, его соблазняет этот наркотик. Он надеется, проникнув в чей-то разум, найти общность душ, которую так долго искал. Возможно, это и есть искомый мост в бесконечность, духовное преображение. А? Он перепробовал много всего, почему бы не это?

– Если оно существует, такое средство.

– Существует, ваше высочество. Тот путешественник привез его в Маннеран и продал немного любопытному землянину. – Швейц вытащил из кармана конвертик с белым порошком, похожим на сахар. – Вот.

Я смотрел на конверт, как на флакон с ядом.

– Это и есть ваше предложение? Об этом эксперименте вы говорили?

– Да, об этом. Давайте вместе попробуем сумарский наркотик.

Я мог бы выбить у него этот конверт и взять его под арест. Мог бы приказать ему уйти прочь и больше не приближаться ко мне. Мог хотя бы крикнуть, что ни к чему такому я не притронусь. Вместо всего этого я сохранил спокойствие, проявил легкий интерес и продолжил беседу, позволив ему завести меня еще дальше в зыбучий песок.

– Думаете, ему так не терпится нарушить Завет?

– Он думает, что вы человек с сильной волей и пытливым умом, не упускающий случая узнать что-то новое.

– Даже если это новое нелегально?

– Все новое поначалу нелегально. Возьмем религию Завета: разве ваших предков не изгнали из других миров за то, что они ее исповедовали?

– Такие аналогии вряд ли уместны. Мы сейчас говорим не о религии, а об опасном наркотике. Вы просите человека забыть то, чему его учили всю жизнь, и открыться вам больше, чем своим названым или посредникам.

– Да.

– И вы полагаете, что он согласится на это?

– Он полагает, что такой опыт может очистить и преобразить вас.

– Он может также нанести необратимый ущерб.

– Сомнительно. Знание никому еще не вредило. Оно счищает с души коросту и питает ее свежими соками.

– Экий вы скользкий, Швейц. Возможно ли открыть свои сокровенные тайны чужаку, иноземцу, выходцу из иного мира?

– Почему бы и нет? Лучше чужому, чем другу. Лучше землянину, чем своему соплеменнику. Бояться нечего, ведь землянин не станет судить вас по меркам Бортена. Не станет критиковать то, что обнаружится у вас в черепе. Через год-другой он покинет вашу планету, улетит за сотни световых лет, и наше умственное слияние утратит всякую важность.

– Почему вам так хочется, чтобы оно состоялось?

– Уже восемь месяцев он носит этот наркотик в кармане, ища, с кем бы его разделить. Думал уже, что никогда не найдет, и тут ему встретились вы – с огромным потенциалом, с огромной силой, с бунтарскими мыслями…

– Он не видит в себе бунтаря, Швейц. Он безоговорочно принимает свой мир.

– Позволено ли будет упомянуть о вашем отношении к названой сестре? Что это, как не симптом несогласия с ограничениями вашего мира?

– Возможно, да, а возможно, и нет.

– Вы узнаете себя лучше, отведав этот наркотик. У вас станет меньше сомнений и больше уверенности.

– Как можете вы так говорить, если сами его не пробовали?

– Он так думает.

– Это невозможно, – сказал я.

– Эксперимент. Тайный. Никто никогда не узнает.

– Совершенно невозможно.

– Вы так боитесь открыть свою душу другому?

– Нас учат, что это грех.

– Учение может быть и ложным. Вы ни разу не испытывали такого соблазна? Экстаз во время исповеди не вызывал у вас желания почувствовать то же самое с кем-то, кого вы любите?

Он снова нащупал больное место.

– Иногда случалось, – признался я. – Сидишь перед уродливым посредником и воображаешь, что это Ноим или Халум, что изливаетесь вы взаимно…

– Значит, вы давно уже желали такого снадобья, сами о том не зная!

– Нет. Нет.

– Возможно, вас пугает откровенность с чужим, а не само откровение. Кого вы предпочли бы вместо землянина? Названого брата? Названую сестру?

Я поразмыслил. Открыться Ноиму, моему второму «я», как никогда прежде, – а он бы открылся мне. Или Халум… о, Халум! Какой же ты искуситель, Швейц!

Он сказал, дав мне подумать:

– Вам этого хочется? Тогда землянин откажется от своей доли. Возьмите наркотик и разделите с тем, кого любите. – Он сунул конверт мне в руку. Я выронил его на стол как ошпаренный и сказал: