Роберт Силверберг – Вниз, в землю. Время перемен (страница 51)

Вскоре я понял, что самый могущественный человек Маннерана всего лишь марионетка, и управляю ей я. Я решал, какими делами займется главный судья, я подбирал для его рассмотрения просьбы и жалобы, я давал ему сжатые комментарии, на которых он основывал свои приговоры. Сегворд не случайно дал мне в руки такую власть. До моего приезда эту необходимую функцию исполнял комитет из трех человек, честолюбивых и метивших в будущем на его место. Опасаясь этих людей, Сегворд назначил их на более высокие, но менее ответственные посты, а вместо них взял меня. Его единственный сын умер в детстве, продвигать ему было некого, и он, из любви к Халум, решил сделать бездомного саллийского принца одной из ведущих фигур Маннерана.

Другие задолго до меня поняли, какое будущее сулит мне мое секретарство. Маннеранские вельможи пришли на нашу свадьбу не ради семейства Лоймель, а ради меня. Ласковое послание Стиррона имело целью склонить меня к полезным для Саллы решениям. Труйса Гленского, моего августейшего кузена, безусловно волновало, знаю ли я, что это он захлопнул передо мной двери своей провинции; во искупление этого он тоже прислал мне великолепный свадебный подарок. Подарки не прекратились и после свадьбы – заинтересованные в благоприятном решении лица присылали мне разные прекрасные вещи; в Салле их без обиняков назвали бы взятками, но Сегворд заверил меня, что в Маннеране такие дары, если они не влияют на объективность моих суждений, вполне допустимы. Я понимал теперь, как Сегворд умудряется жить с таким размахом на скромное судейское жалованье, но действительно старался подходить ко всем делам объективно, невзирая на подкуп.

Так я обрел свое место в Маннеране. Постиг секреты Портового Суда, разобрался в морской коммерции, успешно служил правосудию, вращался среди вельмож, судей, богатых людей. Купил себе небольшой, но хороший дом рядом с Сегвордом и начал его расширять. Был, подобно всем сливкам общества, прихожанином Каменного Собора и ходил исповедоваться к знаменитому Джидду. Записался в атлетическое общество для избранных и ставил на Маннеранском стадионе рекорды с пернатым жезлом. Когда мы с женой приехали в Саллу, Стиррон принял меня, как септарха Маннеранского; наш кортеж под ликующие крики народа проследовал во дворец, где состоялся пир. Брат не сказал ни слова о моем бегстве и вел себя вполне дружелюбно, хотя и несколько отстраненно. Своего первого сына я назвал в его честь.

За первенцем последовали еще двое мальчиков, Ноим и Киннал, и две дочери, Лоймель и Халум. Мальчики росли крепкими, девочки обещали стать такими же красивыми, как их тезки. Я был счастлив иметь такую большую семью. С нетерпением ждал, когда сыновья подрастут и поедут со мной охотиться в Выжженные Низины или на реку Ойн стрелять быстролетов, а пока что ездил на охоту один и украшал свой дом копьями рогатых птиц.

Лоймель, как я уже говорил, так и не стала мне близкой. Душу жены, в отличие от названой сестры, постичь трудно, но мужчина, несмотря на предписанную нам сдержанность, все же стремится быть ближе к женщине, с которой живет. Близость у нас была чисто телесная. При этом тепло и открытость, которые она проявила при первом нашем свидании, улетучились быстро, и она стала ничем не лучше какой-нибудь чопорной гленки. Однажды в пылу страсти я сказал что-то от первого лица, как иногда делал со шлюхами, а она дала мне пощечину и спихнула меня с постели. Я жил своей жизнью, она своей, не пытаясь больше преодолеть разделяющую нас пропасть. Она музицировала, купалась, принимала солнечные ванны, молилась; я охотился, играл, воспитывал сыновей и работал. У нее были любовники, у меня любовницы. Мы так охладели друг к другу, что даже не ссорились.

Утешали меня Ноим и Халум, проводившие со мной много времени.

Мой авторитет в суде укреплялся с каждым годом. Я по-прежнему занимал должность клерка, и жалованье мне не сильно повысили, но весь Маннеран знал, что решения Сегворда зависят целиком от меня, и я жил роскошно за счет подношений. Постепенно Сегворд передал мне почти все свои обязанности: я подписывал и ставил печати от его имени, пока он проводил время на своем острове в Сумарском заливе. Когда мне исполнилось двадцать четыре, а ему пятьдесят, я заменил его полностью. Я не мог занять пост главного судьи, не будучи коренным маннеранином, но Сегворд пристроил на свое место благодушное ничтожество по имени Нолдо Калимол с условием, что место секретаря тот оставит за мной.

Короче говоря, я вел в Маннеране богатую, беспечную, легкую жизнь. Неделя текла за неделей, и, хотя о полном счастье человек может только мечтать, причин для недовольства у меня почти не было. К своему браку я относился спокойно – большая любовь между супругами в нашем обществе встречается редко, – а безнадежное чувство к Халум держал глубоко в себе и шел к посреднику Джидду, как только оно норовило всплыть. Так бы я и жил, наверно, до конца моих дней, если бы не землянин Швейц.

Земляне на Бортене бывают редко. До Швейца я видел только двоих, еще в то время, когда септархом был мой отец. Один, высокий рыжий бородач, посетил Саллу, когда мне было лет пять, он путешествовал между мирами для собственного удовольствия и только что пешком, в одиночку пересек Выжженные Низины. Я всматривался в него, ища инопланетные признаки – лишний глаз, рога, клыки, щупальца.

Ничего такого, конечно, у него не было, и я в открытую сомневался, что он вправду прибыл с Земли. Стиррон, как старший и превзошедший больше наук, снисходительно пояснил мне, что все миры во вселенной, включая наш, заселены выходцами с Земли, и земляне поэтому выглядят точно так же, как мы. Но, когда несколько лет спустя при дворе появился другой землянин, я не отказался от надежды увидеть клыки и щупальца. Этот, веселый и темнокожий, собирал коллекцию нашей фауны для какого-то университета в дальней части галактики. Отец повез его в Выжженные Низины, чтобы добыть рогатую птицу, я слезно просился с ними и был высечен за назойливость.

Я бредил Землей. Искал в книгах изображения голубой планеты со множеством континентов, с огромной щербатой луной и думал: вот откуда мы все пришли, вот откуда все начиналось. Читал о королевствах и народах старой Земли, о войнах и разрушениях, о памятниках ее и трагедиях. О выходе в космос, о покорении звезд. Одно время я даже воображал себя землянином, родившимся на этой планете чудес и привезенным в младенчестве на Бортен, где мной подменили настоящего сына септарха. Обещал себе, что полечу на Землю, когда вырасту. Увижу ее десятитысячелетние города, повторю путь, который проделали с Земли на Бортен наши далекие предки. Мне страстно хотелось иметь какую-нибудь частицу Земли – камешек, черепок, монетку, – что-нибудь, связывающее меня с колыбелью человеческих странствий. Я жаждал увидеть еще одного землянина, задать ему десятью десять тысяч вопросов, выпросить у него такую вот памятку, но так и не увидел.

Со временем мечты о Земле поблекли – и тут мне встретился Швейц.

Он был коммерсантом, как многие из землян. В то время он жил на Бортене уже пару лет как представитель экспортной компании, базировавшейся в соседней солнечной системе; она поставляла промышленные товары в обмен на наши меха и специи. У него возник конфликт с местным импортером по поводу шкур штормощита с северо-западного побережья: тот пытался всучить Швейцу товар плохого качества по цене, выше прописанной в контракте. Швейц подал иск, и дело поступило в Портовый Суд. Было это около трех лет назад и примерно три года спустя после отставки Сегворда Хелалама.

Дело сомнений не вызывало. Один из рядовых судей удовлетворил иск и обязал импортера соблюдать контракт, заключенный с землянином. Я не стал бы вмешиваться, будь истцом кто-то другой; но, когда вердикт поступил на подпись главному судье Калимолу, я увидел, что это землянин.

Мной овладело прежнее наваждение – я вспомнил о клыках, щупальцах и лишних глазах. Что я надеялся от него получить? Ответы на вопросы, которыми задавался в детстве? Разгадку тайны, погнавшей человечество к звездам? Нечто свежее среди монотонных будней?

Я вызвал Швейца к себе.

Он влетел ко мне чуть не бегом, ухмыляясь до ушей, одетый ярко и модно. Хлопнул меня по ладони, начал расхаживать по комнате взад-вперед, воскликнул:

– Да хранят боги ваше высочество!

Я приписал его повышенную энергию беспокойству – как-никак, влиятельное лицо вызывало его по делу, которое он считал уже выигранным, – но манеры Швейца, как я узнал после, отражали его всегдашний кипучий темперамент, а не временную тревогу.

Он был среднего роста, смуглый, худощавый, без капли жира. Прямые волосы цвета темного меда спадали до плеч. Глаза яркие, озорные, улыбка хитрая. Его бурный мальчишеский энтузиазм, очаровавший меня в тот момент, позднее сделал его весьма утомительным компаньоном, притом из мальчишеского возраста он давно вышел. На лице прорезались первые морщины, волосы на макушке понемногу редели.

– Присядьте, – сказал я. Его беготня меня раздражала, и я не знал, с чего начать разговор. О многом ли я успею спросить, прежде чем он сошлется на Завет и умолкнет? Захочет ли он вообще говорить о себе и о своем мире? Имею ли я право вторгаться в душу инопланетянина, позволяя себе то, чего никогда бы не позволил с бортенианином? Будь что будет, решил я – очень уж донимало меня любопытство. Взяв со стола документы по его делу, на которые Швейц поглядывал искоса, я сказал: – Сначала о главном. Дело решено в вашу пользу. Сегодня главный судья Калимол скрепит вердикт печатью, и в течение месяца вы получите свои деньги.