Роберт Силверберг – Вниз, в землю. Время перемен (страница 45)

Построен он из желтого кирпича с отделкой из розового песчаника, который рассыпается, стоит ткнуть в него пальцем. Вместо улиц узкие переулки, дома налезают один на другой, точно боятся, как бы какой пришелец не проскочил между ними. Сточная канава в Салле устыдилась бы сравнения со здешним проспектом. Кажется, что этот город предназначен исключительно для духовных посредников, до того здесь все криво, неровно и убого. Мой брат, побывавший как-то в Глейне с дипломатической миссией, рассказывал мне об этом, но я приписал его критику патриотическим побуждениям, теперь я видел, что Стиррон был еще слишком мягок.

Жители Глейна столь же малоприятны, как и их город. Вряд ли стоит ждать радушия в мире, где подозрительность и секреты считаются добродетелью, но глейнцы по этой части добродетельней всех. Одеваются они в темное, хмурятся, как темные тучи, у них темные души и наглухо замкнутые сердца. Даже речь их говорит о постоянном духовном запоре. Язык у нас одинаковый, хотя северяне говорят с заметным акцентом, проглатывают слоги и меняют гласные. Меня, впрочем, беспокоило не это, а их самоуничижение. Мой водитель, не столичный житель и потому, можно сказать, дружелюбный, высадил меня у хорошей, как он думал, гостиницы. Я вошел и сказал:

– Приезжий хочет снять комнату на ночь, а возможно, и на несколько дней.

Хозяин уставился на меня так, будто услышал «Я хочу снять комнату» или нечто столь же грязное. После я узнал, что даже наши учтивые обороты северянам кажутся слишком тщеславными, мне следовало сказать: «Нельзя ли снять у вас комнату?» В ресторане вместо «он закажет то-то и то-то» полагается говорить «выбраны такие-то блюда». И так далее – сплошная безличная форма, чтобы не впадать в грех и не признавать, что ты существуешь. В наказание за невежество хозяин дал мне самую скверную комнату, а содрал вдвое против обычного. Я сразу изобличил себя как саллийца, чего же с таким церемониться. Но при подписании контракта мне пришлось показать паспорт. Увидев, что принимает у себя принца, он сразу смягчился и спросил, не прислать ли мне вина или сдобную молодку. На вино я согласился, а молодку отверг, боясь по молодости лет подцепить чужеземную заразу. Я сидел у окна, смотрел, как снег падает на мутный канал, и никогда – ни прежде, ни после – не чувствовал себя таким оторванным от всего человечества.

Прошло больше недели, прежде чем я отважился представиться материнской родне. Я часами бродил по городу, закутавшись в плащ от ветра и дивясь уродству всего окружающего – как архитектуры, так и людей. Постоял у саллийского посольства, последнего, что связывало меня с родиной. Накупил кучу дешевых книжек, чтобы узнать побольше о своей новой провинции: историю Глена, путеводитель по столице, нескончаемую эпическую поэму о закладке первых поселений к северу от Гюйша и прочее. Тоску одиночества я топил в вине – не гленском, его здесь не делают, а золотом маннеранском, которое сюда ввозят в огромных бочках. Спал я плохо. Однажды мне приснилось, что Стиррон умер от какого-то приступа и что меня ищут. Несколько раз я видел, как убивает отца рогатая птица – этот сон до сих пор посещает меня два-три раза в год. Я писал Халум и Ноиму длинные письма, полные жалости к себе, и сразу же рвал их. Написал одно Стиррону, моля его простить мое бегство, и тоже порвал. Истощив все эти средства, я напомнил хозяину о молодке. Он прислал мне девчонку на пару лет старше меня, тощую, но с несоразмерно большими грудями, болтавшимися, как спущенные резиновые мячи.

– Говорят, вы саллийский принц, – сказала она застенчиво, легла и раздвинула ноги. Я приступил к делу; увидев размер моего органа, она завизжала от страха и от восторга вместе и так завиляла бедрами, что я тут же кончил. Злясь на себя, я сорвал гнев на ней:

– Кто тебя просил дрыгаться? Я был не готов!

Она выскочила из комнаты голая, ужаснувшись, видимо, не столько моему гневу, сколько непристойному слову. Раньше я никогда не говорил «я» при женщинах, но она в конце концов была просто шлюха. После я целый час тер себя мылом и опасался по наивности, что хозяин выгонит меня за эту провинность, но он промолчал. Со шлюхами не обязательно быть вежливым даже в Глене.

Я испытал странное удовольствие, выкрикнув это слово. Я фантазировал, как стою над этой грудастой девкой и кричу «Я! Я! Я! Я!». От таких фантазий мой член вставал выше некуда. Я думал, не пойти ли к посреднику, чтобы очиститься, но вместо этого снова потребовал женщину и, пока имел ее, кричал мысленно: «Я! Мне! Меня!»

Так я проводил время в столице пуританского Глена: пил, распутничал, бездельничал и тратил свое наследство. Наконец, сам себе опротивев, я преодолел свою робость и отправился к гленским родственникам.

Моя мать была дочерью верховного септарха Глена. Он давно умер, его сын и наследник тоже, трон теперь занимал Труйс, его внук и племянник матери. Обратиться прямо к нему мне недостало смелости. Труйс вполне мог не принять беглого брата септарха Саллийского, чтобы избежать трений со Стирроном. Была, однако, еще тетя Ниолль, младшая сестра матери, часто бывавшая у нас в Салле при ее жизни и нянчившая меня, когда я был маленьким, на нее-то я и надеялся.

Она заключила выгодный брак. Ее муж, маркиз Гюйшенский, имел большой вес при дворе септарха и возглавлял одну из крупнейших факторских компаний в провинции (гленским вельможам не зазорно заниматься коммерцией). Факторы сродни банкам, но ссуды они (в том числе и бандитам) выдают под грабительский процент и всегда отхватывают часть собственности у своих должников, таким образом они запускают щупальца в сотню фирм и пользуются огромным влиянием в экономике. В Салле факторские дома запретили еще век назад, а в Глене они, можно сказать, составляют второе правительство. Мне они любви не внушали, но лучше уж там подвизаться, чем попрошайничать.

В гостинице я узнал, как найти дворец маркиза. По глейнским меркам это был внушительный особняк: два крыла, зеркальный пруд – в аристократическом квартале, само собой. Проникнуть туда я не пытался, лишь передал маркизе письмо: ее-де племянник Киннал, сын септарха, сейчас находится в Глейне, остановился в такой-то гостинице и просит его принять. На третий день хозяин гостиницы подобострастно сообщил, что меня спрашивает человек в ливрее маркиза Гюйшенского. Тетя прислала за мной машину и приняла меня в холле, где в одних зеркалах отражались другие, создавая иллюзию бесконечности, – внутри дворец оказался куда роскошнее, чем снаружи.

Она сильно постарела за те шесть-семь лет, что мы с ней не виделись. Ее белые волосы и морщины застали меня врасплох, но она удивилась намного больше, увидев перед собой сильного мужчину вместо ребенка. Мы обнялись на гленский манер, соприкоснувшись кончиками пальцев. Она выразила соболезнования по поводу кончины отца, извинилась, что не приехала на коронацию Стиррона и спросила, что привело меня в Глен. Я объяснил, ее это не удивило. Намерен ли я постоянно здесь жить? Да, сказал я. На что же? Я сказал, что хотел бы получить место в компании ее мужа, если это возможно. Тетя приняла это как должное и спросила, что я умею и чем могу быть полезен маркизу. Я ответил, что изучал саллийское право (не сказав, насколько поверхностно) и могу пригодиться при заключении сделок с Саллой; что я близко знаком с Сегвордом Хелаламом, верховным судьей Маннеранского порта, и в маннеранских делах тоже могу послужить; наконец, что я молод, силен, честолюбив и готов полностью посвятить себя интересам компании к обоюдной нашей пользе. Тетушка выслушала все это благосклонно, обещала устроить мне беседу с самим маркизом, и я ушел, полагая, что у меня неплохие виды на будущее.

Беседовал я, однако, не с маркизом, а с одним из его помощников, неким Сизгаром. В этом мне следовало бы усмотреть дурной знак. Финансист – безбородый, безбровый и с лысой, будто навощенной головой, в темно-зеленой мантии, подобающе строгой и в то же время нарядной, – источал елей всеми порами. Расспросив меня о моем образовании и опыте, он очень быстро понял, что первое недостаточно, а последнего вовсе нет, но тон его, мягкий и дружелюбный, вселял надежду, что мое происхождение и родство с маркизом все же обеспечат мне место. Напрасные надежды! Мечтая о будущей карьере, я лишь краем уха расслышал слова Сизгара:

– Ваше высочество, конечно же, понимает, что времена нынче трудные. Как раз теперь мы вынуждены всячески сокращать расходы и не имеем, увы, возможности воспользоваться вашими услугами. Маркиз высоко ценит ваше предложение и надеется, что вы войдете в нашу компанию, как только дела немного поправятся.

С поклонами и улыбками он проводил меня до дверей. Я стоял на улице совершенно уничтоженный. Не будет мне никакого места – даже помощника младшего клерка в каком-нибудь городишке. Как же так? Мне хотелось снова ворваться к ним с криком: «Это ошибка, вы отказываете кузену септарха и племяннику маркиза!» Но они, хорошо зная свое дело, уже заперли дверь. Я позвонил тетушке, чтобы рассказать о своем провале, и мне сказали, что она уехала на зиму в Маннеран.

Постепенно я понял, как было дело. Тетя поговорила обо мне с маркизом, он посоветовался с септархом, и Труйс, не желая иметь осложнений со Стирроном, велел маркизу дать мне от ворот поворот. В ярости я подумывал пойти к самому септарху, но одумался вовремя. Тетушка сбежала, чтобы избавиться от меня – ждать от нее больше нечего. Я в Глейне один, без поддержки, зима надвигается, и мое высокое происхождение здесь не поможет.