Роберт Силверберг – Вниз, в землю. Время перемен (страница 37)

Нет. Это вы все безумны, а Даривал как раз в здравом уме. Я понимаю, сколь безумно это звучит, и все же настаиваю на этом. Я не сумасшедший, бормочущий непристойности, чтобы добиться мимолетного отклика от равнодушной вселенной. Я пишу эти строки с намерением и вас исцелить, хотя знаю, что вы уже идете в Выжженные Низины, чтобы уничтожить меня за это.

Итак, будь что будет.

Я, Киннал Даривал, хочу рассказать о себе.

Привычки, против которых я восстаю, все еще донимают меня. Вы, возможно, уже начали понимать, как трудно мне строить предложения в таком стиле, как надоело приспосабливать глагольные формы к повествованию от первого лица. Я пишу всего десять минут, а меня уже прошиб пот – не горячий, от здешней жары, а холодный и липкий, от умственного напряжения. Я знаю, как должен писать, но рука норовит выводить по-старому: «Он пишет десять минут и уже весь в поту», «Он прошел через череду перемен и исцелился от болезни, которой страдают все прочие обитатели его мира». Можно было бы в конце концов и по-старому написать, невелика беда, но я борюсь с уничтожающей личность грамматикой моего мира – если придется, то и с собственными пальцами сражусь, чтобы писать в соответствиии со своей нынешней философией.

В любом случае, даже если я поддамся привычке, содержание все равно пробьется сквозь форму. Между «Я, Киннал Даривал, хочу рассказать о себе» или «Его зовут Киннал Дарривал, и он хочет рассказать о себе» особой разницы нет. И то и другое – по вашим стандартам, которые я стремлюсь поломать, – омерзительно, непристойно, позорно.

Вопрос о читателях, по крайней мере в начале повествования, также меня волнует. Я полагаю, что читатели у меня будут – иначе и писать бы не стал. Но кто они? Кто вы? Мои сопланетники, листающие эти страницы при свете фонарика, боясь услышать стук в дверь? Или жители иных миров, читающие, чтобы развлечься или узнать что-то о чуждом малоприятном обществе? Как знать. Нелегко мне представить тебя, мой неизвестный читатель. Собираясь излить душу на бумаге, я думал, что это будет легко: простая исповедь, продолжительная беседа с воображаемым посредником, который способен слушать до бесконечности и под конец даст тебе отпущение. Теперь я понимаю, что это не совсем так. Если вы не из моего мира или живете в другое время, то многого не поймете.

Поэтому мне нужно кое-что объяснить. Возможно, вам будет скучно читать о том, что вы уже знаете – простите, если так. Простите, если найдете мой стиль бессвязным и сочтете, что я обращаюсь не к вам, а к кому-то другому. Ибо ты очень многолик, мой читатель. Мне представляется то крючковатый нос посредника Джидда, то вкрадчивая улыбка названого брата Ноима Кодорита, то шелковая нежность названой сестры Халум. Иногда ты превращаешься в искусителя Швейца со злополучной Земли, иногда становишься сыном сына сына сына моего сына, который родится еще нескоро и захочет узнать, каким был его предок; иногда ты пришелец с какой-то другой планеты, которого все бортениане приводят в недоумение. Я не знаю тебя, и мои попытки наладить с тобой разговор поневоле кажутся неуклюжими.

Но клянусь Саллийскими Вратами: еще до того, как я закончу свой труд, ты будешь знать меня лучше, чем любой бортенианин когда-либо знал другого!

Я мужчина средних лет. С тех пор как я родился, Бортен тридцать раз обернулся вокруг нашего золотисто-зеленого солнца, а в нашем мире тот, кто прожил пятьдесят оборотов, считается стариком. Самые древние старцы, о которых я слышал, умирали, не дожив до восьмидесятого. Если ты инопланетянин, то можешь высчитать продолжительность нашей жизни по сравнению с вашей. Землянин Швейц, насчитывавший сорок три года по их летоисчислению, выглядел не старше меня.

Тело у меня сильное. Здесь я впадаю в двойной грех, ибо не только говорю о самом себе без стыда, но нахожу гордость и удовольствие в собственной внешности. Я высок: женщины едва достают головой до моей груди. Длинные темные волосы спадают на плечи. Недавно в них и в густой моей бороде, скрывающей пол-лица, стали появляться седые нити. Нос прямой, с широкой переносицей и большими ноздрями. Полные губы, как говорят, придают мне чувственный вид. Темно-карие глаза поставлены широко, как у всякого прирожденного лидера – об этом я тоже знаю с чужих слов.

Спина у меня широкая, грудь выпуклая, все тело покрыто густым темным волосом. Руки длинные, ладони большие. Хорошо развитые мышцы выдаются под кожей. Для своего роста я двигаюсь грациозно, с хорошей координацией, и многого достиг в спорте: в молодости метнул пернатый жезл на всю протяженность Маннеранского стадиона, чего никто до меня не делал.

Женщины в большинстве своем находят меня привлекательным – кроме тех, кто предпочитает более изящных, ученого вида мужчин, а больших и сильных боится. Благодаря высокому посту, который я занимал, мне в свое время хватало любовниц. Они ожидали от меня не только телесной мощи, но и чего-то более тонкого, и многие из них разочаровались во мне. Могучие мускулы, волосатая грудь и крупные гениталии еще не делают мужчину хорошим любовником. В любви я не атлет; видишь, я ничего от тебя не скрываю, читатель. Нетерпение, живущее глубоко во мне, проявляется наружно лишь во время любовного акта: я увлекаюсь и редко когда могу продержаться столь долго, чтобы и женщина удовольствие получила. Никому, даже посреднику, не признавался я раньше в этом своем изъяне и вряд ли уже признáюсь. Но многие бортенианки узнали о нем на собственном опыте и, без сомнения, пустили об этом слух. То, что я пишу здесь, предназначено для будущего. Не хочу, чтобы во мне видели могучего волосатого великана: пусть знают и о моей слабости. Возможно, именно она привела меня в эту хижину в Выжженных Низинах, и я должен поведать о ней.

Мой отец был наследственным септархом провинции Салла на восточном побережье нашего континента, мать – дочерью глинского септарха. Они встретились на дипломатическом приеме, и их брак был, как говорят, предрешен с первого взгляда. Первым у них родился мой брат Стиррон, ставший ныне септархом Саллы вместо отца. Через два года на свет появился я, а за мной три моих сестры. Две из них еще живы, а младшую убили гленские разбойники месяцев двадцать назад.

Я плохо знал своего отца. На Бортене все друг другу чужие, но отцы все-таки несколько ближе своим сыновьям. Септарх был исключением: нас, детей, отделяла от него неприступная стена этикета. Мы обращались к нему так же, как и все остальные подданные. Улыбался он столь редко, что я помню каждую из этих улыбок. Однажды – незабываемый миг – он посадил меня с собой на свой грубо отесанный трон черного дерева, разрешил потрогать древнюю желтую подушку и назвал моим детским именем. Было это в день, когда умерла моя мать – в другое время он не обращал на меня никакого внимания. Я боялся его и любил. Прятался, дрожа, за колоннами в тронном зале, когда он вершил правосудие; мне думалось, что он велит казнить меня, если заметит, но в том, чтобы лицезреть его во всем величии, я не мог себе отказать.

Был он, как ни странно, среднего роста и хрупкого сложения – мы с братом переросли его еще в детстве. Но с силой его воли ничто не могло сравниться. Однажды, когда я был ребенком, в септархию приехал чей-то посол, почерневший на солнце западный житель. Мне он тогда казался огромным, как гора Конгорой – возможно, он был таким же, как я сейчас. На пиру он выпил слишком много голубого вина и сказал отцу при его семье и придворных:

– Этот гость покажет народу Саллы свою силу и несколько приемов борьбы.

– Здесь есть такой, которому ничего не надо показывать, – с гневом ответил отец.

– Так пусть он выйдет сюда, – сказал посол, скинув плащ. На это отец с улыбкой, вызвавшей трепет всего двора, заметил, что нечестно было бы бороться с мужчиной, чей разум затуманен вином, что, разумеется, взбесило хвастуна дальше некуда. Музыканты заиграли, чтобы разрядить атмосферу, но посол не перестал гневаться и час спустя, протрезвев немного, пожелал увидеть отцовского борца. Ни один саллиец, заявил он, не сможет его побороть.

– Я сам сражусь с тобой, – ответил септарх.

Мы с братом сидели на дальнем конце стола вместе с женщинами, но прекрасно расслышали поразительные слова «я сам». Стиррон и я частенько сквернословили шепотом у себя в спальне, но никогда не думали услышать нечто подобное на пиру из уст самого септарха. Отозвались мы на это по-разному: Стиррон вздрогнул и опрокинул свой кубок, я смущенно хихикнул и тут же схлопотал пощечину от матушкиной фрейлины. Смех, впрочем, лишь прикрывал безграничный мой ужас: я представить не мог, что отец знает такие слова, не говоря уж о том, чтобы произнести их публично. Отец между тем, не успел еще отзвучать в моих ушах запретный оборот речи, сбросил плащ и вышел вперед. Захватив своего громадного противника за локоть и ляжку ловким саллийским приемом, он тут же швырнул его на серый каменный пол. Посол с неестественно вывернутой ногой пронзительно завопил и застучал рукой по полу. Возможно, теперь, во дворце моего брата Стиррона, дипломатия стала более утонченной.

Септарх умер, когда мне было двенадцать и я еще только становился мужчиной. Я был рядом, когда смерть забрала его. Каждый год, когда в Салле наступал сезон дождей, отец уезжал охотиться на рогатую птицу в Выжженные Низины, в тот край, где я теперь нахожусь. Раньше меня на охоту не брали, но теперь я, как молодой принц, должен был обучаться искусствам нашего сословия. Стиррон, будущий септарх, учился другим наукам и оставался в столице как регент вместо отца. Под низким, затянутым тучами небом наш поезд числом около двадцати машин выехал из города Саллы и покатил на запад по мокрой зимней равнине. Дожди, лившие в том году без пощады, смыли тонкий плодородный слой почвы и обнажили скалистый костяк нашей провинции. Тщетно крестьяне чинили свои плотины: разбухшие желто-коричневые реки уносили в море утраченное благополучие Саллы – я чуть не плакал, глядя на это. В Западной Салле дорога пошла вверх, к Гюйшенскому хребту; здесь стало суше и холоднее, с неба падал не дождь, а снег, тощие деревья чернели на ослепительной белизне. Мы поднимались все выше по Конгоройской дороге. Местные жители встречали септарха приветственным пением. Голые горы торчали, как лиловые зубы, на сером небе, и мы мерзли даже в своих закрытых возках, но красота этих суровых мест позволяла забыть о холоде. Дорогу окаймляли плоские бурые скалы; почва здесь была сплошь каменистая, кусты и деревья росли только в укрытых от ветра нишах. Салла расстилалась под нами, как карта – белая на западе, темная на густонаселенном востоке, маленькая, будто игрушечная. Я никогда еще не был так далеко от дома. Даже и здесь, между небом и землей, внутренние Гюйшены все еще лежали далеко впереди – мне они виделись как сплошная стена, пересекающая континент с юга на север. Над ней белели увенчанные снегом вершины. Нам придется через нее переваливать или в ней есть какой-то проход? Я слышал о Саллийских Вратах и знал, что мы направляемся к ним, но мне не верилось, что они существуют на самом деле.