Роберт Силверберг – Логовище дракоптицы (сборник, том 2) (страница 41)
— Я уверен, что не убивали, — внезапно улыбнулся мне Лезенби. — Это напомнило мне одну очень странную историю. Я расскажу ее, когда у нас будет свободное время.
Больше он ничего не стал говорить, хотя я сделал слабую попытку расспросить его. Но тут прошли данные капитаном полчаса, и мы вернулись наружу для дальнейшей работы.
Лезенби стал очень услужлив. Когда мы осторожно, шаг за шагом, пробирались сквозь мокрые джунгли, он отпускал время от времени комментарии, которые должны были мне помочь в дальнейшем в составлении отчета, указывал на то, что я, как опытный эколог, обязан был заметить. Мы больше не встречали ни плотоядных деревьев, ни других опасных хищников, но с каждой минутой, проведенной в джунглях, мне все меньше нравилась Планета Семь.
Было в ней что-то нездоровое, что-то
— Смотрите, — сказал Лезенби, указывая на водоемчик метра в полтора шириной. В нем плавали какие-то крошечные создания.
— Ну и что? Лужа, а в ней какие-то головастики.
— Присмотритесь повнимательнее к этим головастикам, — сказал Лезенби.
Я опустился на колени, а он остался стоять на страже, и присмотрелся к этой луже. В ней так и сновали головастики с блестящими мелкими зубками. Двигались они быстро, эти «головастики». И были ужасно заняты.
На дне в грязной воде медленно извивалось нечто похожее на змею, сантиметров шестьдесят в длину, а головастики энергично откусывали от нее кусочки тела. Очевидно, змея хотела срезать путь и проползти через лужу, а может, просто решила принять ванну. Но тут на нее всей толпой напали головастики.
— И так повсюду на этой планете, — сказал я. — Все животные здесь — убийцы. Растения — тоже убийцы.
— Жизнь здесь недолгая и жестокая, — кивнул Лезенби. — Нужно быть быстрым, чтобы выжить, и иметь крепкие зубы.
— Какой порочный мир, — сказал я.
— Да нет. Природа не порочна и не уродлива, к ней неприменимы любые моральные ярлыки, которые вы, вероятно, уже готовы на нее нацепить. Жизнь есть жизнь, видите ли. И на Планете Семь она не отличается от любой другой.
— Жизнь есть жизнь, — кивнул я. — Но здесь она куда более жестока.
— Вот это верно.
Я опустил взгляд на голодных головастиков в луже и содрогнулся.
— Я паршивая пародия на ученого, — признался я. — Я не могу быть холодным и бесстрастным в подобном месте, где даже деревья пытаются вас съесть. Я хотел бы поскорее убраться с этой адской планеты. Есть в ней что-то отвратительное.
Но Лезенби лишь улыбнулся.
— У вас нет истинно научного склада ума. Вы не умеете отстраняться.
— Ну, мне не придется долго притворяться ученым, — сказал я. — Только лишь пока Хендрин не решит, что готов вернуться к цивилизации. Если я все еще буду жив к тому времени, — добавил я, глядя, как колеблются листы гигантского папоротника поблизости. — И если эта планета не доконает всех нас.
Вышло так, что не все из отряда разделяли спокойное, истинно научное отношение Лезенби. Это стало ясно уже вечером, когда мы собрались на борту корабля, чтобы обменяться результатами дневной работы.
— Это самый противный мир, какой я когда-либо видел, — сказал картограф Мюррей.
— А вы его видели с высоты трехсот метров, — усмехнулся я. — Но если хотите узнать, насколько еще он противнее, попробуйте прогуляться по его поверхности.
— Уже, — ответил Мюррей. — Я опустил вертолет на землю, чтобы позволить Чангу изучить какое-то геологическое обнажение. Но мы не пробыли на земле и десяти минут, как на нас напали. Какое-то красно-синее животное величиной с небольшой холм двинулось к нам с намерением познакомиться поближе. Но до нас оно не успело дойти. На него, точно пикирующие бомбардировщики, налетели три летающие твари с острыми коническими зубами. Они за считанные секунды вскрыли его длинную шею и начали пиршество.
— Я так и не успел осмотреть это обнажение, — сказал геолог Чанг, который летал вместе с Мюрреем. — Мы решили не ждать продолжения спектакля.
— Везде то же самое, — буркнул ботаник Гровер. — Я пошел исследовать плотоядное дерево, которое хотело проглотить Лезенби.
— И оно напало на вас? — поинтересовался Лезенби.
— Почти что, черт побери! Не успел я к нему подойти, как оно ухватило усиком какое-то неповоротливое создание, похожее на оленя. Я записал все это на пленку. Отвратительное было зрелище.
Медик Фернандес, смуглый, грузный гигант, поднял взгляд, прервав задумчивое молчание в углу.
— Этот мир не для отряда из десятка человек, — сказал он. — Нам нужно лететь дальше, а Земля пусть отправляет сюда тяжело вооруженную экспедицию. Если им вообще интересна эта планета. Мы всякий раз рискуем жизнью, покидая корабль.
— Да, — кивнул мускулистый антрополог Бартлетт. — Мы уже поняли, что эта планета не годится для колонизации по меньшей мере на ближайшие сто миллионов лет. Так почему мы все еще здесь?
— Почему бы вам не спросить об этом капитана Хендрина, — негромко сказал Лезенби, который, как я уже знал, был весьма лоялен к капитану. — Кажется, он очень хочет подробно изучить этот мир. И я тоже. Это же замечательная, первобытная тропическая планета!
Глаза Бартлетта сверкнули.
— Замечательная? Это замечательно, когда каждая тварь в джунглях так и ждет удобного случая, чтобы закусить вами? А я бы хотел поскорее убраться отсюда на более безопасную планету.
— Что вы сказали, Бартлетт? — раздался от двери холодный голос.
Мы все повернулись. В дверях стоял капитан Хендрин, держась рукой за край переборки.
— Вы бы не отказались повторить это в моем присутствии, Бартлетт?
Антрополог побледнел, голос его охрип, но он прямо взглянул на Хендрина.
— Я высказал свое мнение, сэр, о том, что мы, вероятно, достигли всего, что могли сделать на этой планете, и должны лететь дальше, так как здешний мир явно небезопасный.
— Да, я понял, — ровным, безжизненным голосом сказал Хендрин. — Вы слышали то, что я сказал Маркхэму, когда мы уже обсуждали эту идею?
— Слышал. Но я считаю, что это самоубийство — оставаться здесь, капитан.
— Кто еще считает так? — спросил Хендрин, проводя взглядом по каюте. — Чанг? Гровер? Лезенби?
— Мне здесь не нравится, — очень тихо сказал Фернандес.
Остальные просто промолчали.
— Кажется, вы остались в меньшинстве, Бартлетт, — сказал Хендрин. — Поэтому мы будем продолжать работать здесь, как и подобает отряду Косморазведки. На этой планете работы хватит по меньшей мере на месяц.
Бартлетт подавил свой гнев, что потребовало от него видимого усилия.
— И чтобы я больше не слышал разговоров об отлете, — сказал Хендрин. — Это понятно?
Понятно-то это было. Но я видел, что это не было поддержано или хотя бы достойно принято. Когда Хендрин ушел, Бартлетт и Фернандес принялись разговаривать шепотом в углу комнаты, а через некоторое время подозвали к себе Гровера. Я не знал, что происходит, но мог предположить, что они планируют что-то, что заставит Хендрина изменить решение.
Честно говоря, я был слегка разочарован. Из всей команды только Хендрин и Лезенби казались мне настоящими Косморазвездчиками, о которых я читал в книжках. Остальные выглядели простыми людьми, такими же, как и я сам, только с научным складом ума, но не стремящимися стать мучениками во имя Ее Величества Науки. Они уже поняли суть этого сучьего мира и, как и я, хотели поскорее убраться отсюда.
Джунгли выли и орали на нас от заката до восхода солнца. Изрядную часть ночи я потратил, рассматривая окружающий мир на обзорном экране. У Планеты Семь было две луны, маленькие неровные куски скал, которые лили вниз бледно-серебристый свет, придававший окружающему мертвенный оттенок. И в этом свете я видел, как странные, похожие на волков животные окружили корабль и изливали на него свой гнев, а позади них крались какие-то твари с явно кошачьими повадками, потом они затеяли свару и дрались до самого восхода, как, очевидно, и было принято на Планете Семь.
Следующие два дня мы провели за сбором и изучением образцов. Я много узнал о Планете Семь, и чем больше узнавал, тем тревожнее мне становилось, и кажется, мои товарищи по команде чувствовали то же самое.
Мы с Лезенби прогуливались по джунглям, которые у меня по-прежнему вызывали стойкое отвращение, и даже биолог, казалось, начал уже менять свое мнение.
Небольшой инцидент произошел, когда мы наткнулись на какое-то толстенное черно-серое млекопитающее, отчасти напоминающее бородавочника, отчасти вообще ни на что не похожее. Мадам лежала в болоте на боку — я говорю «мадам», потому что создание явно было женского пола. В длину она была метра под два с половиной и явно недавно родила, поскольку у ее сосков толпилось и толкалось ее потомство.
И пока семеро начали сосать, словно семь электронасосов, мамаша спокойно подняла свою тяжелую голову и сожрала двух слабаков, по одному за раз.
Я уставился на Лезенби. Биологу тоже не доставило радости это зрелище.
— Вот ваш естественный отбор, — ехидно сказал я. — Мать-природа в действии.
Секунду он смотрел на меня, затем перевел взгляд на мамашу, облизывающую свою окровавленную морду.
— Никогда не встречал подобного мира, — коротко бросил он и принялся что-то строчить в своем блокноте.
Но такова была вся Планета Семь. Мы шлепали по теплому, слизистому илу, и отчет, который я должен написать в ближайшем будущем, казался мне все менее и менее лучезарным. Планета была экологическим кошмаром, бесконечной серией биологических зависимостей. Даже при помощи Лезенби я не сумел бы разобраться в них настолько, чтобы надуть капитана Хендрина.