Роберт Шиллер – Нарративная экономика. Новая наука о влиянии вирусных историй на экономические события (страница 61)
Мюррей Кемптон описывал нарративы, возникшие в день краха 1929 года, ссылаясь на «миф» 1920-х и «миф» 1930-х годов:
«Миф 1920-х подразумевал поиск способа самовыражения индивида – в красоте ли, смехе или пренебрежении условностями – то есть в поведении, которое миф 1930-х оценивал как эгоистичное, глупое и эгоцентричное. В то время считалось неуместным говорить о том, что двадцатые годы неоднозначны, а ценности той эпохи неоднородны: некоторые из них хороши, некоторые плохи» (13).
Таким образом, крах фондового рынка считался чертой, которая разделила наполненные эгоизмом и самообманом 1920-е годы и интеллектуально и морально превосходящие их, хотя и депрессивные, 1930-е. Даже сегодня мы склонны воспринимать крах фондового рынка как Божью кару.
Знаменитости и нарратив о мальчике – чистильщике обуви
Одним из примеров привязки имени известной личности к нарративу о крахе 1929 года является история о мальчишке – чистильщике обуви. Согласно этому нарративу, известная личность вроде Джона Д. Рокфеллера, или Бернарда Баруха, или Джозефа Кеннеди (их имена известны и сегодня, за исключением Кеннеди, который знаменит по той причине, что был отцом Джона Ф. Кеннеди, впоследствии избранного на пост президента Соединенных Штатов) решала продать акции до достижения ими максимальных цен в 1929 году после того, как чистильщик обуви давал ему совет по поводу инвестирования на фондовом рынке. Джоди Чадли представила одну из версий этой истории на портале Business Insider:
«В 1929 году отец Джона Ф. Кеннеди Джозеф Кеннеди – старший внял одному из тех самых едва уловимых сигналов и не просто поднялся на вершину, но и получил огромную прибыль, спускаясь с нее. 1920-е годы для Джозефа Кеннеди – старшего, как и для большинства игроков на фондовом рынке, были очень хорошим временем. Да и могло ли быть иначе, когда все, что от тебя требовалось, – это приобрести все акции, какие можешь себе позволить, и наблюдать, как они растут в цене?
И вот после того, как он получил кучу денег от акций на ревущем бычьем рынке 1920-х годов, Джо Кеннеди решил как-то почистить ботинки. Сидя в кресле для чистки обуви Кеннеди-старший получил от мальчика – чистильщика обуви несколько весьма встревоживших его советов по поводу акций, которые он считал необходимым приобрести. Да-да, чистильщик обуви играл на бирже.
Этот неожиданный совет стал переломным в жизни Кеннеди-старшего, который поспешно вернулся в свой офис и принялся распродавать свой портфель акций. Он не просто ушел с рынка: он жестоко этот рынок обманул и благодаря этому в ходе последовавшего вскоре масштабного краха стал до неприличия богатым человеком. Там, наверху, никто не бьет в набат, но, если советы о фондовом рынке начинают давать даже чистильщики обуви, пора задуматься о выходе с рынка» (14).
В базе ProQuest News & Newspapers за 1920-е и 1930-е годы я не нашел информации, подтверждающей правдивость этой истории. Самое первое упоминание об истории, в которой чистильщик обуви дает советы об инвестировании богатому и влиятельному человеку, появилось в мемуарах Бернарда Баруха, опубликованных в 1957 году (15). Но даже в них это история не совсем об озарении, случившемся в тот момент, когда мальчишка – чистильщик обуви заговорил с ним.
В разных версиях этой истории советчиками выступают чистильщики обуви, парикмахеры или полицейские. К примеру, автор статьи, опубликованной в газете
«Мы не слышим историй о горничных и чистильщиках сапог, сколотивших состояние, играя в уличные лотереи. Эти небылицы, как правило, знаменуют приближение к точке максимально возможного роста рынка» (16).
Этот нарратив 1915 года, по-видимому, не обладает такой моральной силой, как нарратив о мальчике – чистильщике обуви, поскольку он не связан с каким-либо катастрофическим событием, подобным концу света, не столь эффективно подталкивает к конкретным выводам и не ассоциируется с именем знаменитости.
Актуальность нарратива о крахе фондового рынка сегодня
Хотя со времен краха 1929 года прошло много лет и веяния 1930-х для нас сегодня по большей части уже недоступны, до сих пор присутствует ощущение, что новый крах фондового рынка может вновь потрясти Соединенные Штаты. Эти растянутые во времени экономические нарративы являются долговечным наследием 1929 года, и они, вероятно, усиливают спады фондового рынка, которые следуют за периодами экономического бума, а также приводят к падению уровня доверия к самому рынку. Более того, если учитывать, что некоторые из нас склонны формировать свои суждения в контексте этого нарратива, можно ожидать подобной же реакции от многих других. На момент написания данной книги – к 2019 году – история о крахе фондового рынка не является «вирусной», однако она все также остается в общественном сознании и в случае мутации нарратива или изменения экономических условий может вновь обрести актуальность.
Как из нарративов о пузырях на рынке недвижимости, так и из нарративов о крахе фондового рынка политики могут извлечь важный урок: в периоды экономической нестабильности особую аналитическую ценность представляют те данные, которые можно получить, заглянув чуть дальше за новостные заголовки и статистические оценки.
Мы также должны учитывать, что некоторые истории, которые, мутировав, повторяются вновь и вновь, играют важную роль в нашей жизни. Истории и легенды прошлого становятся сценариями новых экономических бумов и спадов.
В двух следующих главах мы остановимся на нарративах, которые отличаются от тех, что мы рассмотрели ранее, тем, что они вызывают праведное возмущение и желание дать отпор. В обеих главах доминирующей эмоцией, изучением которой мы займемся, станет гнев: в главе 17 возмущение методами ведения бизнеса, в главе 18 – условиями труда. Эти возмущения приобретают такие масштабы, что могут спровоцировать значительные изменения экономического поведения.
Глава 17
Бойкоты, спекулянты и порочный бизнес
Уровень возмущения деятельностью бизнесменов меняется с течением времени. Люди могут решить, что бизнес – зло, когда цены на потребительские товары значительно возрастают. Нарративы объясняют рост цен агрессивным характером ведения бизнеса, и даже когда инфляция идет на спад, общественное возмущение может сохраняться, если люди считают, что цены все еще слишком высоки. Сокращение руководством предприятий заработной платы сотрудников также может разжечь недовольство людей. Этот гнев может привести к организованным бойкотам или отказу людей от совершения покупок до тех пор, пока цены не снизятся. В подобных ситуациях люди рассматривают свои решения о совершении покупок с точки зрения морали, а не как действия по удовлетворению собственных желаний и потребностей. Может также присутствовать взаимосвязь между нарративами о гневе и решениями людей об отсрочке приобретений до снижения цен, которые они принимают, руководствуясь собственной выгодой. Последствия влияния нарративов об общественном возмущении мы можем ясно увидеть на примере крупных экономических событий, в числе которых депрессия 1890 года, депрессия 1920–1921 годов, Великая депрессия и рецессия 1974–1975 годов. Отблески того возмущения мы видим и сегодня, и в будущем этот гнев вновь может набрать силу.
Нарратив о бойкоте
Слово «бойкот» (с небольшими вариациями в написании, связанными с языковыми особенностями) постепенно входило в большинство основных языков мира, начиная с 1880 года. Чарльз К. Бойкотт обрел славу в веках не потому, что изобрел методику бойкота, а потому, что стал его самой известной жертвой. Бойкотт работал управляющим у одного землевладельца в Ирландии. В связи с неурожаем 1880 года он предложил сократить размер арендной платы, взимавшейся с арендаторов земельных участков, на 10 %. Однако арендаторы потребовали снижения на 25 %. Он им отказал. Сообщество арендаторов земель в Ирландии обратилось к широкой общественности за поддержкой в противостоянии Бойкотту. В октябре 1880 года в беседе с редактором
«22 сентября ко мне домой явился судебный пристав в сопровождении 17 полицейских, которые окружили дом, чтобы сдержать следовавшую за ними ревущую толпу людей, кричавших и освистывавших членов моей семьи.
На следующий день, 23 сентября, на территории моей фермы собрались толпы людей, около сотни человек подошли к дому и, пригрозив мне применением неких мер, потребовали, чтобы я отпустил всех своих батраков, разнорабочих и конюхов, и запретили им впоследствии работать на моей земле… Владельцев магазинов уведомили о том, что поставки в мой дом следует прекратить… Я не могу найти работников для выполнения хоть какой-то работы, и в случае, если я не брошу все и не покину страну, Земельная лига добьется моего полного разорения» (1).
Это очень яркая история, но почему она приобрела вирусную популярность по всему миру? Во-первых, она была весьма неоднозначна. С одной стороны, все эти действия в отношении Бойкотта, как кажется, оскорбляли его человеческое достоинство, однако, с другой стороны, эта история касалась важных вопросов, связанных с ростом неравенства и концентрацией богатства и власти в руках отдельных лиц. Подобные меры предпринимались и ранее. Однако на этот раз возникла идея о том, что бойкот как форма обращения к широкой общественности в поисках моральной поддержки может быть весьма эффективным методом воздействия. И действительно, бойкот оказался передовой и очень успешной тактикой трудящихся, поскольку в него вовлекалось все сообщество, отдельные члены которого по результатам такого протеста напрямую не выигрывали. А это служило доказательством того, что людьми двигали соображения морали, а не корысть. Идея оказалась крайне «заразной» и распространилась повсеместно.