Роберт Маселло – Страж (страница 39)

Он понял.

— Или, может, лучше спросить, что ты такое? Когда я тебя видел в последний раз, ты горел прямо как лампочка. А теперь не горишь.

Он не мог позволить себе светиться. Это было бы непредусмотрительно. Он увидел, как из-за угла выехала белая машина с синими полосками и красной перекладиной на крыше.

— Вот дерьмо, — выругался человек, подаривший ему одеяние, схватил его за рукав и потащил к темному подъезду, тому самому, где он стоял и смотрел на пожар.

Машина приближалась. Человек потащил его дальше, в глубь подъезда, вниз по лестнице. Кругом валялись рваная бумага, разбитые бутылки, пахло помоями и… человеческими испражнениями.

— Мы просто подождем тут немного, пока мои приятели уйдут.

Он уловил запах страха.

— В общем, меня зовут Домино, может быть, потому, что я легко переворачиваюсь вверх тормашками. — Человек хихикнул. — А ты не хочешь мне сказать, как тебя зовут?

Ему не нравилось в этом месте. Он шагнул к лестнице, но Домино снова схватил его за рукав и сказал:

— Сейчас тут копы кружат. Да и куда тебе торопиться?

Домино притянул его к себе. Они были почти одного роста, и он мог смотреть Домино прямо в глаза, темно-карие, с длинными черными ресницами и бровями, подкрашенными янтарной краской.

— Знаешь, ты ведь мой должник, — проворковал Домино, теребя края красного пальто. — Это я тебе подарил.

Он почувствовал, как Домино расстегивает пуговицы.

— Денег не прошу, если только ты сам не захочешь дать мне немного денег… но ведь ты можешь хотя бы показать мне, что у тебя там, внутри? — Он был готов раздвинуть полы пальто. — Думаю, ты такой… особенный.

Руки Домино проникли к нему под пальто, прикоснулись к нему.

Темнота под лестницей озарилась светом. Домино отстранился.

— Проклятие… ты опять так делаешь!

Сияние разгоралось все ярче. Он не пытался сдерживать себя. При свете он смог лучше рассмотреть Домино. Он увидел фальшивые волосы поверх настоящих, увидел мужские черты лица под слоем пудры, мускулистые руки под мягкой женской одеждой. Крепкие сладкие духи не смогли скрыть запаха гнили, запаха порока.

— Что за… черт? — ахнул Домино.

Он расставил руки в стороны. Домино отшатнулся, попятился, прижался спиной к сырой грязной стене.

— Господи Иисусе…

Он сбросил с плеч пальто и шагнул ближе… и обнял Домино. Тот начал вырываться.

Но он только крепче сжал Домино в объятиях, прижал к себе его дергающееся и извивающееся тело. Он чувствовал его страх, его гнев. Он скрутил Домино по рукам и ногам. Он ощущал, как тот пытается сделать вдох, как бешено колотится его сердце.

— Ты спросил, как меня зовут, — сказал он в то мгновение, когда идеальный огненный круг образовался у них под ногами и пламя отразилось в выпученных от ужаса глазах Домино. — Мое имя — Ариус.

И тут языки пламени быстро взлетели вверх и объяли их тесно прижатые друг другу тела. Домино вскрикнул, но рев пламени, бушевавшего в пустом подъезде, заглушил его голос. Загорелась одежда Домино, кожа покрылась трещинами. Полыхнул и мгновенно сгорел парик.

Когда почти нечего было держать, Ариус, целый и невредимый, отпустил свою жертву и сделал шаг назад. То, что осталось от Домино, рухнуло на пол — догорающая кучка обуглившихся кожи и костей. Оранжевые искры плясали в темном воздухе. Ариус наклонился, поднял красное пальто, отряхнул его от пепла и надел. Затем он подобрал сумку Домино и шагнул к лестнице.

«Ничего не изменилось, — подумал он, поднимаясь по ступеням. Затем остановился и покопался в сумке, посмотреть, нет ли в ней чего-нибудь полезного. — Порок всегда наказуем».

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Сегодня Картер был не в настроении. Сначала малоприятный разговор с доктором Уэстоном, а теперь он пытался втолковать теорию геохронологии своим студентам, которые вели себя непривычно беспокойно и шумно.

— Большинство из нас приучено верить в то, — сказал он, — что эволюция человечества — один долгий, непрерывный процесс и что всякое гоминидное ископаемое, где бы оно ни было найдено и каков бы ни был его возраст, должно каким-то образом вписываться в эту линейную схему.

Он оторвал взгляд от плана лекции и увидел, что двое студентов в дальнем ряду сидят, опустив головы, и негромко переговариваются. У одного из студентов в руке было что-то вроде поздравительной открытки.

— Однако эту теорию, бытующую под названием «теории единого предка», или «африканской теории», — продолжал Картер, стараясь не обращать внимания на нарушение дисциплины, — становится все труднее отстаивать. Недавние находки в таких местах, как Китай, Индонезия и особенно остров Ява, заставляют устремить взгляд в другом направлении. Эти находки направляют нас к миру, возраст которого — несколько миллионов лет, в котором нескольким различным видам гоминидов удавалось населять планету одновременно. Не обязательно мирно, но все же одновременно.

Он снова посмотрел на студентов и на этот раз увидел, как кто-то из них передал открытку Кэти Койн. Он не выдержал и сердито проговорил:

— Так. Может быть, кто-нибудь мне объяснит, что здесь происходит?

В аудитории воцарилась тишина.

— Кэти, вы не скажете мне, в чем дело, пока я не устроил всем вам контрольную работу?

Похоже, Кэти не очень хотелось отвечать, но она поправила голубой платок на голове (в нем она казалась Картеру похожей на хорошенькую крестьянку с картины Милле) и сказала:

— Это открытка с пожеланиями выздоровления.

— Хорошо, — холодно кивнул Картер, думая, неужели Кэти считает такое оправдание достаточным. — Кому она адресована?

— Вашему другу, — ответила Кэти. — Профессору Руссо. Мы все ее подписали.

Картер растерялся. Он не знал, что сказать.

— Я хотела, — сказала Кэти, — отнести ему эту открытку сегодня, если вы считаете, что это можно сделать.

— Да, — кивнул Картер. Он все еще не мог справиться с удивлением. — Уверен, он будет очень рад.

Прозвенел звонок, очень вовремя. Студенты, похоже, из уважения к дурному настроению Картера, собирали свои вещи гораздо быстрее, чем обычно.

— А насчет этой теории геохронологии, — повысила голос Кэти, перекрывая шум, — то это здорово. Лично я обеими руками — за!

Картер понимал, что Кэти просто хочет заверить его в том, что не все, что он сегодня говорил, у всех пролетело мимо ушей. Что ж, он был благодарен Кэти, но знал, что сегодня ему не удалось завладеть вниманием аудитории.

Обедать он отправился туда, где ему не грозила встреча ни с кем из коллег, — в кафетерий студенческого центра. Поставив на поднос «слоппи джо»[37] с жареной картошкой, он направился в самый дальний угол. Здесь было не так шумно. Картер сел лицом к стене, чтобы, не отвлекаясь, подумать о своем.

Но вот беда — о чем бы он ни думал, все было плохо.

Все началось с очередного визита к доктору Уэстону — консультации по результатам анализов. Картер не слишком стремился на эту встречу, но и не очень ее боялся. Он предполагал, что их проблемы с Бет не такие уж сложные и что за счет небольшой коррекции методов планирования семьи им удастся все быстро наладить. Они оба были молоды и здоровы, и вдобавок Бет была поборницей здорового питания. И если бы у Картера появилась веская причина, он бы тоже отказался от фастфуда.

Однако по выражению лица доктора Уэстона Картер еще до начала разговора догадался, что дело не только в диете. Доктор перебрал разложенные на столе бланки с результатами лабораторных тестов, поболтал с Бет насчет собственной коллекции картин и только потом заговорил о деле.

— Результаты ваших анализов, — сказал он, глядя на Бет, — таковы, что мы не находим никаких проблем с зачатием. При физическом обследовании не обнаружено ни закупорки фаллопиевых труб, ни каких бы то ни было еще отклонений от нормы. У вас все в полном порядке с кровообращением и гормональной функцией. Есть небольшая склонность к анемии, но ее легко устранить приемом препаратов железа.

Картер облегченно вздохнул. Хотя бы с Бет все было в порядке. Может быть, интуиция его все же подвела?

Но тут доктор Уэстон перевел взгляд на него, и Картер понял: нет, не подвела.

— В вашей истории болезни, Картер, записано, что в раннем подростковом возрасте вы переболели свинкой.

Свинкой?

— Да, переболел.

— А вы не помните, как тяжело перенесли эту болезнь?

Картеру сразу вспомнился тот месяц, когда он лежал дома с высоченной температурой. Родители устроили ему карантин в дальней комнате, где были задернуты шторы,[38] а на столике рядом с кроватью стояла чашка с жаропонижающим чаем.

— Да, довольно тяжело. Я месяц не ходил в школу.

Доктор Уэстон кивнул.

— Вы не помните, какие лекарства вы принимали?

Картер помнил, что принимал горы таблеток. Пару раз ему делали уколы в ягодицу, но какие именно это были лекарства, он понятия не имел.

— Вам придется спросить об этом у моей матери или у врача, если он все еще практикует. Он и тогда уже был пожилым человеком.

— Возможно, нам не придется этого делать. Думаю, совершенно ясно, что произошло, в особенности если учесть, что ваш семейный доктор практиковал в восьмидесятые годы и не располагал всей той информацией, которой мы располагаем сейчас.

От последних слов Уэстона Картеру стало не по себе.