Роберт Маселло – Кровь и лед (страница 32)
Но отсюда он едва ли мог что-то увидеть.
Заставив себя подплыть немного ближе, Майкл снова различил под слоем льда что-то непонятное, а когда приблизился почти вплотную, то смог рассмотреть находку более детально.
Застывшее лицо с короной разметанных каштановых волос и цепь — железная цепь? — обмотанная вокруг шеи. Ниже, там, где должна быть одежда, темнело что-то синее и черное, а в глубине, Майкл мог поклясться, плотно прижатый к фигуре, на которую он смотрел, смутно проглядывал еще один силуэт. Ничего более конкретного в подводном сумраке разобрать не удалось.
Дрожащей ладонью он легонько потер лед, приблизил маску вплотную к стене и… в свете фонаря отчетливо увидел лицо молодой женщины. Заточенная в ледяной темнице, она смотрела из глубины, словно Спящая красавица из хрустального гроба.
Но лицо ее было далеко не безмятежным. Скорее напротив.
Глаза женщины — настолько зеленые, что даже отсюда Майкл отметил их яркий оттенок и поразился его насыщенности — были открыты, открыты широко, как и рот, застывший в последнем предсмертном вопле. По телу Майкла пробежала сильнейшая дрожь, и как раз в этот момент зазвучал предупредительный сигнал датчика уровня кислорода. Потрясенный, он поплыл прочь от ледника, и вскоре ужасная находка исчезла из виду, снова потонув во мраке.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
Брогам прогремел по Трафальгарской площади и въехал на улицу Пэлл-Мэлл в фешенебельном районе, где сосредоточены клубы для самых респектабельных джентльменов. Синклер приказал кучеру не доезжать до парадного входа в «Лонгчемпс», а остановиться на углу Сент-Джеймс-стрит. Именно здесь располагался боковой вход в клуб. Женщинам дозволялось входить в заведение исключительно через эти, более скромные двери.
Извозчик проворно соскочил с облучка, опустил ступеньки под дверцей кареты и помог дамам выйти. В тусклом свете наползающих сумерек неярко подмигивали газовые фонари по обеим сторонам улицы (в 1807 году Пэлл-Мэлл стала первой улицей в Лондоне, удостоившейся чести быть освещенной).
В мраморном вестибюле стоял швейцар в ливрее — Бентли, если Синклер правильно запомнил имя. Как только он завидел лейтенанта Копли, его лицо приняло несколько обеспокоенное выражение.
— Добрый вечер, Бентли, — весело приветствовал швейцара Синклер с максимально возможной доброжелательностью. — У нас сегодня выдался выигрышный день в Аскоте!
— Рад слышать, сэр, — ответил Бентли, пробежавшись глазами по спутникам Синклера.
— Так что сейчас мы хотим отметить это событие.
— Разумеется, сэр, — односложно ответил Бентли.
Вот тут-то Синклер и заподозрил неладное. Видимо, долги достигли такого предела, что управляющие внесли его имя в черный список должников и привилегии в клубе для него временно ограничены.
Дамы, без сомнения, совершенно не заметили возникшей заминки — они были слишком заняты: любовались причудливым вечерним светом, пробивающимся сквозь витражи эркера. Однако Рутерфорд и Француз уже смекнули, что возникла проблема. Капитан всем своим видом выказывал готовность сопроводить их назад к карете и отправиться дальше, в «Атенеум».
— Бентли, можно тебя на пару слов? — Синклер отвел нервничающего слугу в сторонку и, оказавшись вне зоны слышимости, спросил: — Меня, что, внесли в список?
Бентли кивнул.
— В моей бухгалтерии произошла небольшая ошибка, — попытался оправдаться Синклер, сокрушенно покачивая головой. — Не более того. Я улажу недоразумение завтра же утром.
— Сэр, до тех пор мне дали распоряжение…
Синклер жестом остановил швейцара, сунул руку в карман, вытащил из него ворох купюр, отсчитал несколько и протянул Бентли.
— Утром отдашь их мистеру Уизерспуну и скажешь, чтобы зачислил на мой счет. Сделаешь?
Бентли, не пересчитав и даже не взглянув на деньги, ответил:
— Хорошо, сэр. Сделаю.
— Молодец. А пока мне и моим спутникам требуется холодный ужин и охлажденное шампанское. Ты можешь распорядиться, чтобы стол накрыли в кофейном зале для простых посетителей?
Хотя кофейный зал пользовался едва ли не наибольшей популярностью у посетителей старого клуба и в нем всегда хватало народа, это было единственное помещение, куда пускали женщин. Бентли заверил, что все сделает, и Синклер вернулся к своим гостям.
— Проходите.
Он провел дам в короткий коридор, а из него — в небольшой аппендикс, пристроенный клубом из-за возросшего числа постоянных клиентов. Пока в помещении никого не было, если не считать официанта, мигом появившегося, чтобы задернуть длинные шторы из красного бархата и зажечь свечи в настенных канделябрах. Зал был заставлен дубовыми столами и рядами просиженных кожаных стульев и диванов, а в дальнем конце располагался широкий камин из грубо обтесанного камня, увенчанный лосиной головой. Дамы устроились под центральной люстрой на небольших канапе, стоящих под углом друг к другу, чтобы посетителям было удобно вести беседу, и вытянули уставшие ноги на потертом восточном ковре.
— Как насчет огня в камине? — спросил Синклер своих спутников.
— Господи Боже! — воскликнул Рутерфорд, пододвигая стул поближе к Мойре, — та продолжала обвевать обнаженные шею и плечи программкой Аскотского турнира. — Неужели ты не достаточно попотел сегодня? Я мечтаю о дожде!
Грозовые тучи собирались в течение всего времени, пока компания ехала с ипподрома, однако гроза так и не разразилась. И теперь, после утомительной поездки в экипаже Синклер наслаждался царящей в комнате прохладой.
Пара официантов суетилась не покладая рук, и вскоре один из круглых столов под бордовой скатертью, украшенный начищенными серебряными канделябрами, был сервирован на шесть персон. Когда все было готово к ужину, Бентли кивнул Синклеру, и тот усадил Элеонор прямо возле себя по правую руку, а Мойру — по левую. Француз и Долли, снявшая наконец плетеную шляпу, замкнули круг гостей за столом. Долли была девушкой миловидной, не старше двадцати одного года, с прекрасными черными волосами и толстым слоем пудры на лице, призванным скрыть следы перенесенной оспы.
Разлили шампанское. Синклер поднял хрустальный бокал и провозгласил:
— За Соловьиную Трель — доблестного скакуна и нашего щедрого благодетеля!
— И почему мне приходится разделять с тобой только проигрыши?! — вздохнул Француз, намекая на недавний поединок питбулей.
— Вероятно, удача повернулась ко мне лицом, — рассмеялся Синклер, посмотрев на Элеонор.
— Тогда за удачу, — лаконично объявил Рутерфорд, слишком утомленный, чтобы произносить длинные тосты, и залпом осушил бокал.
Элеонор пробовала шампанское всего один раз в жизни, когда мэр города вместе с селянами и ремесленниками праздновал свое избрание, однако уверенно полагала, что оно ведет к медленному опьянению. Девушка подняла холодный бокал с шипучим напитком и вдохнула аромат; пузырьки шампанского ударили в нос, едва не заставив чихнуть. Она сделала маленький глоток — вино оказалось удивительно приятным на вкус — и посмотрела на бокал, любуясь поднимающимися на поверхность пузырьками. Они напомнили ей пузырьки, которые иногда можно наблюдать под тонкой ледяной корочкой, сковывающей ручей. Было в этом что-то завораживающее, почти гипнотизирующее, и когда девушка наконец оторвала взгляд от бокала, то заметила, что Синклер наблюдает за ней с нескрываемым весельем.
— Это для питья, а не для созерцания, — сказал он.
— Вот-вот! — поддакнул Рутерфорд, хватая бутылку, чтобы наполнить бокалы себе и Мойре.
Подливая шампанское, капитан низко над ней склонился, и Мойра откинулась назад на стуле, дабы обеспечить капитану большее пространство для маневра и лучший обзор.
Элеонор и раньше занимал вопрос, как в реальности выглядят интерьеры подобных представительных клубов. Девушка была немного разочарована. Она ожидала увидеть более пышное убранство, богато украшенное позолотой и декоративными орнаментами, изящной французской мебелью, искусно обитой шелками и атласом. А этот зал, хоть и был просторным, больше напоминал уютно обставленный охотничий домик, нежели дворцовую палату.
Под бдительным оком Бентли в зал одну за другой внесли холодные закуски — телячий язык, баранину с мятным желе и заливную утку. Мужчины принялись развлекать дам рассказами об их кавалерийской бригаде и боевых подвигах. Все трое служили в 17-м уланском полку герцога Кембриджского, сформированном в 1759 году.
— С тех пор пушечные залпы не переставая гремят возле самого уха улан! — с гордостью объяснил Рутерфорд, поднимая вилку с нанизанным на нее куском утятины.
— Наш полк чаще других оказывается в самой гуще боевых действий, — добавил Ле Мэтр.
— И скоро это повторится, — кивнул Синклер.
От этих слов Элеонор опять пронзила необъяснимая боль.
Обстановка на Востоке ухудшалась. Россия, воспользовавшись религиозным конфликтом в древнем Иерусалиме, объявила войну Османской империи и потопила турецкий флот. Сохранялись опасения, как объяснил дамам Рутерфорд, что «…если мы не остановим русского медведя, скоро он наложит лапу и на Средиземное море». А любые попытки оспорить британское владычество в морях, — что очевидно любому здравомыслящему человеку, — необходимо пресекать на корню, заверил он.
Элеонор поняла лишь часть из услышанного, — познания девушки в области международных отношений, как и географии, были удручающе скудны. Ее образование ограничивалось несколькими годами обучения в местной женской гимназии, где основной упор делался скорее на этикет и манеры, чем на научные дисциплины. По восторженности и энтузиазму, с какими мужчины обсуждали предстоящие баталии, Элеонор видела, что они с нетерпением ожидают военных действий, и искренне восхищалась их смелостью. Француз вытащил из кармана серебряный портсигар с выгравированной на крышке эмблемой 17-го полка легкой кавалерийской бригады. Эмблема представляла собой изображение черепа как символа смерти, под которым прямо под скрещенными костями вензелями были выведены слова «или Слава». Портсигар пошел по кругу, и, когда дошел до Элеонор, девушка невольно вздрогнула и быстро передала его Синклеру.