Роберт Маселло – Кровь и лед (страница 25)

За день до погружения в бездонную полынью он набрался храбрости и позвонил на сотовый телефон младшей сестры Кристин. Научная станция была надежно соединена с Большой землей спутниковыми каналами (спасибо американскому военному ведомству), и если не считать редких шумов, потрескивания и эхо, связь была вполне сносной.

Карен удивилась звонку с другого конца света.

— Так ты звонишь с Южного полюса? — спросила она.

— Не совсем, но чертовски близко от него.

— Наверное, околеваешь от холода?

— Только когда дует ветер. Правда, он дует все время.

Его слова долетели до Карен, однако на том конце провода наступила тишина. Несколько секунд оба не знали, что говорить дальше; наконец, чтобы нарушить неловкое молчание, Майкл спросил:

— Ты сейчас где?

Карен рассмеялась. Господи, ну как же ее смех похож на смех Кристин!

— Ты не поверишь, — отозвалась она, — но я на катке.

Майкл моментально представил картину.

— Это тот, который «Катайся и грейся»? — На этом катке прямо к ледовой арене примыкала кофейня.

Связь прервалась, затем снова восстановилась, но до Майкла дошла только часть фразы:

— …горячий шоколад и пончики.

Майкл представил Карен — в свитере крупной вязки, за маленьким столиком кофейни.

— Одна или кто-то назначил свидание?

— Хотелось бы. Купила по пути книгу Уильяма Ренквиста, так что пока свидание только с ней.

Майкл не удивился. Карен была не менее красивой и яркой блондинкой, чем ее старшая сестра, однако всегда немного сторонилась людей. И хотя многие парни приглашали ее на свидание, ни с одним из них отношения не длились долго. С помощью книг она как бы воздвигала барьер, не позволяющий вторгаться в ее личное пространство, и пыталась таким образом избавить себя от лишних эмоциональных переживаний.

Они еще немного поболтали о ее занятиях и о том, будет ли у нее время поработать в Центре правовой защиты, затем Карен снова вернула разговор к путешествию Майкла на станцию Адели. Он рассказал о пребывании на «Созвездии», о том, как познакомился с Дэррилом Хиршем и доктором Барнс. Когда Майкл поведал про альбатроса, насквозь пробившего иллюминатор на ходовом мостике, девушка воскликнула: «О нет! Бедная птичка!» — и он горько усмехнулся: жалость к несчастной птице сразу отодвинула у нее на второй план вопросы о судьбе людей, вовлеченных в инцидент. Точно так отреагировала бы и Кристин.

— А то, что со мной случилось, тебя не беспокоит? — сказал он наигранно обиженным тоном.

— Ой, ну конечно же, беспокоит. Ты не пострадал?

— Я-то выжил, а вот офицера управления пришлось отправить на Большую землю.

— Какая досада. — Пауза, а может быть, просто задержка связи. — Я правда очень беспокоюсь за тебя, Майкл. Постарайся не совершать ничего слишком опасного.

— Я никогда… — Он тут же пожалел о своих словах, поскольку это возвращало их к теме, которую оба всячески избегали — к тому единственному роковому случаю, когда Майкл все-таки пошел на риск.

Должно быть, Карен уловила его настроение.

— К сожалению, о Крисси никаких новостей нет. Родители теперь носятся с новой программой стимуляции мозговой активности. Постукивают деревянными палочками у нее над ухом и светят фонариком прямо в глаза — то включат свет, то выключат. Но хуже всего то, что они мажут ей язык острым соусом, чтобы посмотреть, проглотит она его или выплюнет, а я точно знаю, что Крисси этот соус ненавидела.

— И как? Выплюнула?

— Нет. И хотя врачи и медсестры подбадривают родителей, говорят, чтобы те не сдавались, продолжали попытки, по-моему, их просто хотят успокоить.

Карен была далеко не сентиментальна. Мистер и миссис Нельсон, истые лютеране, регулярно ходили в церковь, но их дочери давно отошли от религии. Кристин заявила родителям категорический протест и взяла за правило каждое воскресное утро заниматься каякингом или где-нибудь лазать по горам, а Карен плавно спускала религиозный вопрос на тормозах, пока мать с отцом не отвязались от нее и дочери больше не пришлось выдумывать всякие уловки, чтобы улизнуть от церковных дел. И вот теперь, когда дело коснулось безнадежного состояния Кристин, между родителями и дочерью снова возникли разногласия во взглядах. Миссис и мистер Нельсон цеплялись за соломинку вопреки всем медицинским анализам и прогнозам, тогда как Карен, внимательно изучив результаты компьютерной томографии и честно обсудив динамику изменений с врачами, пришла к своим собственным выводам.

Майкл знал, что это за выводы. После того как они распрощались, он вдруг обнаружил, что не может не только спокойно усидеть на одном месте — такое бывало с ним частенько, — но и вообще оставаться в стенах базы. Он облачился в теплую непродуваемую одежду, нацепил солнцезащитные очки и вышел наружу. Начальник станции был ярым сторонником системы работы парами — далеко отходить от базы в одиночку запрещалось, не говоря уже о том, чтобы отлучиться, не отметив на доске цель ухода, но Майкл планировал побродить поблизости. И в одиночестве.

Сильный ветер полоскал американский флаг так яростно, что тот громко хлопал, будто стреляя из дробовика. Майкл решил погулять по лагерю, который представлял собой неровный квадрат, сформированный основными постройками станции — административным корпусом и столовой, жилыми модулями и лазаретом. Выше по склону холма, на некотором отдалении от квадратной вереницы домиков, располагались вспомогательные сооружения: лаборатории морских биологов, гляциологов, геологов и ботаников, а также сараи для различного инвентаря и оборудования. Кроме того, на базе имелись снегоходы, лодки, грейдеры, вездеходы — их называли «спрайтами» — и бог знает какой еще транспорт. Весь автопарк хранился в металлических ангарах с воротами, которые никогда не запирались. Кому придет в голову что-нибудь украсть или угнать в Антарктиде, куда направляться с награбленным? В отдельном сарае с плотно утрамбованным земляным полом, покрытым соломой, содержалась дюжина ездовых лаек с густым серым мехом и бело-голубыми глазами. Временами по ночам их вой сливался с постоянным гудением ветра и витал по округе, словно плач неупокоившихся призраков.

Проходя мимо узких окон комнаты отдыха, Майкл услышал звуки пианино и заглянул внутрь. Мужчина — кажется, его звали Франклином — наяривал песню в стиле рэгтайм; Бетти и Тина, рослые блондинки, играли в пинг-понг, перебрасывая друг другу мячик с равномерностью метронома. Обе они, как успел узнать Майкл, были «зимовщицами» — в том смысле, что оставались на базе в течение всей долгой и темной полярной зимы, когда солнце совершенно не показывается из-за горизонта. За такие подвиги давали самые настоящие медали, вроде тех, что висела на лацкане у Мерфи. Это был почетный знак отличия, возвышавший его обладателя над окружающими; и «пробирочники», и «батраки» относились к «зимовщикам» с равной степенью уважения.

За углом в лицо ударил шквалистый ветер, причем такой силы, что Майкл мог бы наклониться градусов до шестидесяти, не опасаясь упасть. Он осторожно, преодолевая сопротивление потока воздуха, начал по шатким камням спускаться по склону в направлении заледеневшего берега. Где кончалась граница земли и начинался собственно ледяной покров замерзшего океана, разобрать было невозможно. Да и какая, в сущности, разница? И там и там под ногами была твердая, как скала, поверхность, и там и там подстерегали опасности. Вдалеке он заметил стаю пингвинов, которые стремительно сбегали вниз по склону снежного холма, после чего падали на животы и соскальзывали в стылую воду. Толстенной рукавицей Майкл кое-как нащупал шнурок на капюшоне и затянул его так, что остались видны только темные очки. Солнце, холодное и серебристое, словно сосулька, висело над горизонтом чуть выше, чем неделю назад, медленно, но неуклонно смещаясь к южной стороне небосвода. Когда Майкл последний раз проверял температуру, термометр показывал минус двадцать градусов, правда, бездушный прибор не принимал во внимание фактор противного пронизывающего ветра.

Неожиданно прямо возле лица пронеслось что-то серо-белое, и он инстинктивно поднял руку, чтобы отмахнуться от непонятного объекта. Через секунду нечто вновь промелькнуло мимо, и Майкл понял: над ним вьется поморник — один из антарктических падальщиков. Должно быть, где-то поблизости находится гнездо. Памятуя о том, что поморники часто метят в голову как самую высокую точку на теле врага, Майкл поднял руку над капюшоном и, пока птица носилась вокруг его рукавицы, огляделся. Не хотелось случайно кого-нибудь раздавить.

В нескольких ярдах позади себя он заметил холмик, который служил небольшим укрытием от свирепствующих ветров, а возле него — самку, присматривающую за двумя птенцами. В клюве у нее болтался еще живой рачок, видимо, только что выловленный из воды. Майкл отступил на несколько шагов, и отец птичьего семейства, очевидно, удовлетворенный бегством неприятеля, вернулся к гнезду.

Оба птенца жалобно верещали, выпрашивая пищу, однако один из братьев был крупнее и, когда мелкий птенец начинал пищать, бил того клювом в голову. Он выпихивал брата из безопасного укрытия, но родителей это, кажется, нисколько не волновало. Мать выпустила из крючковатого клюва рачка, и маленькому птенцу осталось только сиротливо наблюдать, как более сильный сородич схватил добычу и проглотил одним махом.