Роберт Льюис Стивенсон – Песня Рахеро и другие баллады (страница 12)
Пошла молва в округе, звук шёпотом начав,
Надеждой грудь сжимая и страхом застучав:
«Жрец с нами не поднялся, – закрыта его дверь!
Он назовёт нам жертвы, поможет нам теперь».
Всходило солнце трижды[41], но снова, как мертвец,
В доме с рокотом моря лежал одиноко жрец,
Не слышно ни шага, ни звука, не шепчет никто, не кричит,
Только слепые тики на слЕпящий пялились вид.
И вот снова утром на гору полез, разгораясь, пал,
И спали ещё все дома, но жрец в своём доме не спал,
Прикрыты крышами, лёжа, едва колышутся люди,
А старый жрец красноглазый забегом безумным будит.
Подорвалась вся деревня, увидеть его опять
В предсмертных седин украшеньи, что всем только лишь мечтать.
И бешено дёргались члены, безумно сиял его глаз,
Звенела долина от бега и криков его много раз.
Весь день он так и бегал от джунглей и до скал
Безумными кругами, про плоть людей взывал.
Весь день ничего не ел он, ручья воды не пил.
Весь день по домам все люди сидели, и страх их бил.
Весь день они тихо внимали, дыхание скрыв от других,
Никто не осмелился выйти, ведь смертью был жрец для них.
Три дня подряд он бегал, как боги предрекли,
Две ночи спал в том месте, где кровь в их честь лили,
И дважды сон безумья он пил до дна хмельного
На тех камнях священных, в тени листа святого.
Над его пепельным лицом всю ночь факел горел,
И ветер в месте торжества баньяном[42] шелестел.
И вот на древо и алтарь стал вечер наступать,
И остров высотой своей стал море затенять,
И мускус с маной разлился по всей долине той,
И, что осталось от жреца, во тьме пошло домой:
Он плёлся по деревне, шатаясь при ходьбе,
Протиснувшись сквозь тики, на ощупь вполз к себе.
И зашуршали хижины, в них голоса проснулись,
И вновь домашние костры дым в небеса взметнули,
И те, кто был могуч в войне и в ремесле подстать,
Засели на свои места, о завтра рассуждать.
II. Любовники
Слышь! Далеко в лесу (любви ведь ушки чутки)
До однострунной арфы коснулись мягко руки. <4>
С чего бы в доме у отца Тахее вдруг привстать?
Тахее, чьё нежное сердце, чью гущу волос не объять,
Тахее, чьё статное тело любви несёт экстаз,
И ловкие ноги оленя, и голубя зоркий глаз?
Хитро и тихо, как кошка, в лице ничего не сменив,
Скользнула Тахея к двери, в пространство снаружи уплыв.
Гуляет, замрёт, зрит на звёзды и, морю внимая, стоит,
Потом вдруг скакнёт, словно кошка, скрывая в деревьях свой вид,
Бежит она быстро, как кошка, вздымая наряд высоко,
Прыжками своих ловких ножек сквозь тьму пробираясь легко,
Сквозь мякоть и колкость чащоб свой путь без труда выбирая,
И всё приближается звук, к которому сердце взывает.
И вот уж полянка в лесу, что скалы горы укрывают,
И брошена арфа лежит, и руки любви обнимают.
«О, Руа!» – «Тахея моя!» – «Любовь моя». – «Милые глазки».
И сброшено платье, и вновь слышны поцелуи и ласки:
«О, Руа!» – «Тахея, душа!» – «Звезда моих тёмных ночей». –
«Весна моего наслажденья». – «Люби же меня посильней».
И Руа в объятьях зажал, и руки Тахеи обвились,
И связаны узы любви, и песни любви доносились:
Ночь, что на пальмах лежит,
Ночь звёздами полна,
Ночь, когда ветер дует,
Ночь, где любовь одна. 
