Роберт Холдсток – Лес Мифаго (страница 43)

И если я брошу вызов Кристиану, он сделает из меня фарш. Сражаться с ним, вооружившись копьем, кельтским мечом и боевой злостью, едва ли более эффективно, чем подстрелить его издали.

Земля исчезла из-под меня, и Китон утянул меня вниз, в еще одну «воронку». Я повернулся, поднял копье и с ужасом поглядел на одного из ястребов, прыгавшего к нам.

И тут случилось нечто очень странное.

Воин остановился и — я не видел его лицо из-за желтой маски и судил только по напряженным неловким движениям — внезапно перепугался.

Воздух потемнел, свет на берегу реки исчез, как если бы огромная грозовая туча внезапно проглотила солнце. Деревья вокруг согнулись от напряжения, сучья затрещали, покрытые листьями ветки тревожно задрожали и зашелестели. Что-то туманное и похожее на призрака сгустилось вокруг самого близкого к нам Ястреба. Он закричал и побежал обратно к своим товарищам.

С земли поднялись огромные столбы пыли. Вода в реке взметнулась вверх, как если бы там сражались огромные морские твари. Деревья вокруг нас бешено затряслись, шумно раскачивая сучьями. Воздух заледенел, в нем появились призрачные ухмыляющиеся элементали и поплыли через сверхъестественный туман, который не мог унести поднявшийся ветер.

Китон перепугался. На его бровях и кончике носа образовались кристаллики льда. Он судорожно дрожал, завернувшись поплотнее в свою мотоциклетную кожу. Я тоже дрожал, мое дыхание замерзало, глаза резало от льда. Деревья стали белыми, их обвили прекрасные снежные ленты. Раздался странный смех, яростно завизжали баньши; кто-то отрезал эту часть леса от всего того, что было естественным.

— Что за чертовщина? — пробормотал Китон, стуча зубами.

— Друг, — сказал я и успокаивающе коснулся его рукой.

Фрейя пришла ко мне, несмотря ни на что.

Китон взглянул на меня через замерзшие веки, вытирая рукой лицо. Вокруг нас остались только лед и снег. По воздуху молчаливо проносились высокие текучие фигуры, некоторые подлетали и в упор глядели на нас; на их острых лицах и узких глазах искрилось озорство. Другие — крутящиеся мрачные призраки — заставляли замерзший воздух стучать и хлопать, проносясь через него как странные бомбы.

Ястребы побежали, громко крича. Я увидел, как одного невидимые руки подняли в воздух, перегнули вдвое, потом перекрутили, и трепали до тех пор, пока из висящего в воздухе трупа не закапал липкий экссудат[13]. Разворошенные, разодранные на куски остатки бросили в реку, и они исчезли под кристально чистой поверхностью воды. На том берегу, борясь со своей смертью, корчился и извивался еще один ястреб, насаженный, как на кол, на огромный зазубренный сук. Не могу сказать, что произошло с остальными, но крики продолжались всего несколько минут, и все это время призраки носились по воздуху.

Наконец наступила тишина. Воздух потеплел, белая пелена исчезла, Китон и я начали яростно тереть лицо. Несколько высоких призрачных фигур подлетели к нам, туманные, слегка напоминающие людей создания. Они порхали над нами, поглядывая вниз, их волосы медленно текли по воздуху, руки трепетали, длинные заостренные пальцы указывали на нас, широкие рты улыбались. Их светящиеся глаза смотрели на нас, бездонные колодцы понимания над широкими усмехающимися ртами. Китон, ошеломленный и перепуганный, во все глаза глядел на них. Один из них вытянул руку вниз и ущипнул его за нос; летчик испуганно заскулил и элементали покатились со смеху — странный злой звук, эхо лесной страны, который, казалось, шел не из их губ, но из всего вокруг нас.

Появился свет, золотое рассеянное сияние, означавшее торжественное явление лодки. Элементали, окружавшие нас, задрожали и завибрировали, продолжая смеяться. Некоторые из них, нагие, рассеялись, превратились в дым, другие отплыли от нас в темные места, ниши и укромные уголки в ветвях, и в ямы под корнями. Но их блестящие глаза по-прежнему глядели на нас.

Китон выдохнул, увидев ладью. А я почувствовал огромное облегчение. В первый раз с начала нашего путешествия я вспомнил о своем амулете в виде серебряного листа дуба, вытащил его из под промокшей насквозь рубашки и протянул к человеку, смотревшему на нас из корабля.

Ладья намного больше подходила этой широкой реке, чем невозможно узкому говорливому ручью около Лоджа. Парус был спущен. Судно выплыло из полумрака и на берег спрыгнул высокий, закутанный в плащ человек и привязал причальный трос к корню. Свет шел из факела на носу ладьи. В первый раз мне показалось, что человек светится сам, но нет, я ошибся. И на нем больше не было шлема с узорчатым гребнем. Он распахнул плащ, снял сверкающую головню с носа судна и бросил на берег реки; золотой свет омыл его массивную фигуру.

Потом он подошел к нам и поднял нас на ноги.

— Сортхалан! — громко сказал он и повторил слово, на этот раз ударив себя в грудь кулаком. — Сортхалан!

Протянув руку, он коснулся амулета, видевшего у меня на шее, улыбнулся в густую бороду и заговорил на текучем языке, похожем на язык Кушар, и я не понял ни одного слова. Тем не менее каким-то образом я уловил смысл: «Я ждал тебя».

Через час после наступления сумерек с обрыва спустился Урскумуг. Значит он собирался пересечь реку, преследуя Кристиана. В лесу послышались осторожные шаги, и Сортхалан погасил факел. Высоко над рекой стояла наполовину полная луна; ясная ночь разрешила первым звездам показаться на небосводе. Было не больше девяти вечера, но плотная листва делала сумерки еще темнее.

Наконец между деревьями показался Урскумуг. Он шел медленно, странно сопя. Спрятавшись, мы смотрели, как огромный вепрь остановился у края воды, нагнулся и подобрал раздробленное тело одного из ястребов. Разорвав клыками живот трупа, он, удивительно по-человечески, всосал мягкие внутренности мертвого мифаго. Потом, швырнув тело в реку, глубоко зарычал, и оглядел берег. На какое-то долгое мгновение его взгляд задержался на нас, но, конечно, он не мог видеть нас в почти полной тьме.

Белая маска человеческого лица светилась в свете луны, и я мог бы поклясться, что его губы неслышно задвигались, как если бы дух моего отца молча говорил со мной и улыбался.

Потом чудовище поднялось на ноги и пошло через реку, подняв гигантские руки на уровень плечей и держа над головой сучковатое копье. Через какое-то время оленьи рога ударились о дерево на той стороне, послышалось недовольное бурчание, и все стихло. Только где-то через час сверху скатились несколько камней и с плеском упали в реку.

Ладья шумно подскакивала, схваченная течением, стремившимся сорвать ее с троса. Я внимательно оглядел корпус. Простой, но элегантный; быть может немного узкий, но, если натянуть водонепроницаемую оболочку, в нем могут поместиться человек двадцать. Один парус с простым такелажем; суденышко могло идти под ветром, но были и четыре грубые уключины и весла, для спокойной воды.

И опять мое внимание привлекли фигуры гаргулий, вырезанные на носу и корме. При виде их по спине пробежала дрожь узнавания и ужаса, как если бы во мне пробудилась моя родовая память, которую я так долго подавлял. Широкие лица, узкие глаза, выпуклые губы, они были произведения неведомого искусства, западающими в память.

Сортхалан вырыл яму для костра, набросал туда сухих веток и зажег пламя при помощи собственного огнива.

Он поджарил двух голубей и вальдшнепа, однако мяса в них не хватило бы даже на одного меня, не говоря уже о трех голодных мужчинах.

Вначале мне не хотелось начинать бессмысленный ритуал общения и непонимания. Сортхалан ел молча, иногда поглядывал на меня, но больше был погружен в собственные мысли. И все-таки я попытался поговорить. Указав в направлении первобытного мифаго, я сказал: — Урскумуг.

Сортхалан пожал плечами. — Уршакум.

Почти то же самое имя, что использовала Кушар.

Я попытался еще раз. Показав пальцами движение, я сказал: — Я преследую ус гуериг. Ты знаешь его?

Сортхалан, не переставая жевать, поглядел на меня, потом слизнул птичий жир с двух пальцев, протянул руку и теми же самыми липкими пальцами плотно сжал мои губы.

То есть «Ешь и молчи». Я так и сделал.

Сортхалану уже исполнилось лет пятьдесят, морщинистое лицо, но на удивление черные волосы. Он носил простую полотняную рубашку с надетыми на нее кожаными ребристыми латами, достаточно впечатляющими. Длинные лоскутные штаны и обувь с кожаными ремешками. Можно сказать, что он был бесцветным человеком, поскольку вся его одежда имела один и тот же унылый коричневый цвет. Вся, за исключением ожерелья из раскрашенных костей, висевшего на шее. Шлем он оставил на судне, однако не стал возражать, когда Китон принес его к костру и пробежал по нему пальцами, восхищаясь великолепными сценами охоты и войны.

Китон почти сразу сообразил, что узор на бронзовом шлеме изображает различные эпизоды жизни самого Сортхалана. Он начинался над левой бровью, и цепочка продолжающих друг друга сцен тянулась вокруг гребня к панели над правой защитной пластиной. И еще осталось место для пары сцен.

Узор начинался с кораблей, плывущих по штормящему морю; потом шло лесистое устье реки, поселение, высокие мрачные фигуры, призраки и огонь. Самая последняя сцена — одинокое судно с одним человеком на носу.

Китон ничего не сказал, но явно был поражен изысканной чеканкой и тонкой проработкой деталей.