Роберт Холдсток – Лес Мифаго (страница 38)

Кушар закончила рассказ и открыла глаза. Она улыбнулась мне и задвигалась, выбирая более удобное положение. Китон выглядел угрюмым; он сидел, положив голову на подбородок и устало смотрел в никуда. Когда девочка перестала говорить, он посмотрел на меня и спросил: — Все?

— Мне еще нужно записать историю, — ответил я. Я успел записать только первую треть, а потом образы, развертывавшимися перед мои мысленным взглядом, полностью заворожили меня. Китон заметил возбуждение в моем голосе, а девочка вскинула голову и озадаченно посмотрела на меня. И, конечно, увидела, как сильно подействовала на меня ее история. Шамига потянулись в темноту. Для них вечер закончился. Для меня, однако, понимание только началось, и я постарался задержать Кушар.

Итак Кристиан стал Изгнанником. Чужаком, не подчиняющимся никому, слишком сильным и чуждым для местных. Изгнанник — что-то совершенно ужасное для всего этого общества. И, конечно, есть разница между просто чужаками и Изгнанниками. Чужаки, пришедшие из других общин, нуждаются в помощи племени. Им можно помочь, их можно принести в жертву, как захочет племя. И, действительно, в истории Кушар есть кости пришельцев, которые стерегут ворота большого круга; безусловно Эйвбери в Уилтшире.

Но Изгнанник — совсем другое дело. Он пугает, потому что он непостижим, непонятен. Он использует незнакомое оружие; он говорит на совершенно чужом языке; он ведет себя иначе, не обращая внимания на обычаи; его понятия о любви и чести очень отличаются от привычных. И, это, конечно, делает его безжалостным чужаком в глазах общины.

И Кристиан действительно стал безжалостным разрушителем.

Он забрал Гуивеннет только потому, что решил это сделать. Он больше не любит ее, и даже не желает уж так сильно, и все-таки он забрал ее. Что он там сказал? «Я позаботился о том, чтобы получить ее. Я охотился так долго, что позабыл о более тонких чувствах».

Завораживающая история, которую рассказала Кушар, включала много составных частей, и часть из них я узнал: девушка, сделанная из дикой природы и посланная, чтобы усмирить чудовище; символ в виде дубового листа, талисман, который и сейчас на мне; создатель девушки, неохотно расстающийся с ней; и сам Изгнанник, боящийся только духа медведя, Уршакама, то есть Урскумуга! И его желание взять дань в виде скота, вина и девушки, и вернуться в «свое странное королевство». Безусловно имеется в виду самое сердце райхоупского леса, в котором обосновался Кристиан.

Я спросил себя, что же было дальше? Возможно этого я не узнаю никогда. Девочка, жизнеголос, похоже рассказывает только воспоминания ее народа; события и истории, передающиеся изо рта в рот и изменяющиеся вместе с каждым рассказчиком; вот почему они настаивают на молчании во время рассказа: они боятся, что правда ускользнет из-за реплик слушателей.

Скорее всего из этой истории уже исчезло много правды. Говорящие головы… девушка, сделанная из навоза и цветов… возможно все было намного проще: банда воинов из другой культуры угрожала общине Эйвбери и от нее откупились скотом, вином и дочерью младшего вождя. Возможно. Но миф об Изгнаннике ужасал по-настоящему, а острая боязнь незнакомого и желание отгородиться от него глубоко укоренились в культуру шамига.

— Я охочусь на ус гиериг, — сказал я и Кушар пожала плечами.

— Конечно. Это будет долгая и трудная погоня.

— Сколько дней назад он убил девушку?

— Два. Но, возможно, это сделал не сам Изгнанник. Он сейчас идет через дикий лес в Лавондисс, и воины охраняют его. Так что, возможно, ус гиериг опережает тебя где-то на неделю.

— Что такое Лавондисс?

— Страна за огнем, место, где души людей не привязаны ко времени.

— Шамига знают о медведеподобной твари? Урскумуге?

Кушар пожала плечами и зябко обняла себя тонкими руками. — Зверь близко. Два дня назад его слышали в долине оленей, рядом с круглой башней, брохом.

Два дня назад Урскумуг уже был недалеко отсюда! Значит Кристиан тоже недалеко. Чтобы он ни делал и куда бы ни направлялся, он совсем не так далеко от меня.

— Уршакам, — продолжала она, — был самым первым Изгнанником. Он странствовал по великим ледяным долинам; он видел, как высокие деревья растут из голой земли; он охраняет дикий лес от нашего народа, от того народа, который приходил в лес до нас, и от тех, кто придет после нас. Он вечен. Он ест силу земли и пьет свет солнца. Когда-то он был человеком, но его, вместе с другими, послали жить в ледяные долины этой земли. Магия превратила их в зверей. Магия сделала их бессмертными. Многие люди нашего народа умерли из-за гнева Уршакама и его родичей.

Какое-то мгновение я глядел на Кушар, потрясенный ее словами. Ледниковый период закончился за семь-восемь тысяч лет до возникновения ее народа (то есть до того, как в Уэссексе появилась культура раннего бронзового века). И, тем не менее, она знала о льде и возвращении льдов… Может ли память народа пережить такой долгий период? Сохранить рассказы о ледниках и новых лесах, о продвижении людей на север, через болота и замерзшие холмы?

Урскумуг. Первый Изгнанник. Что о нем писал отец в дневнике?

«Я страстно хочу найти первоначальный образ… Мне легенда об Урскумуге кажется очень древней; действительно, она проходит через весь неолит во второе тысячелетие до нашей эры, а может быть и дальше. А Уинн-Джонс считает, что Урскумуг мог существовать даже до неолита.»

К сожалению даже жизнеголос шамига не могла расположить рассказы в правильном порядке. Она даже не рассказывала отцу об Уршакаме. Теперь мне стало ясно, что первоначальный мифаго, первый из легендарных характеров, так восхищавших отца, происходил прямиком из ледникового периода. В то холодное время он возник в умах охотников-собирателей с кремниевым оружием, пока они пытались вновь обжиться в лесах, следуя за отступающим ледником на север и селясь в плодородных долинах, которые постепенно обнажались весной, длившейся многие поколения.

А потом, не говоря ни слова, Кушар ускользнула в темноту; оба факела погасли. Было уже поздно, и шамига пошли спать в свои низкие хижины, хотя некоторые из них притащили шкуры к костру и расположились около него. Китон и я установили нашу крошечную палатку и залезли внутрь.

Ночь прошла спокойно, только громко и недовольно кричала охотящаяся сова. Бесконечно журчала река, разбиваясь и плеща о камни брода, которые стерегли шамига.

А утром они все исчезли. Хижины опустели. Около могилы двух юных любовников рылась бездомная собака, а может быть шакал. Костер еще дымился.

— Куда они подевались, черт побери? — прошептал Китон, пока мы стояли у реки и потягивались, вымыв лица. Они оставили нам несколько кусков мяса, аккуратно завернутого в тонкое полотно. Странный неожиданный уход! Деревня казалась домом общины, и некоторые из них должны были остаться. Река поднялась и покрыла камни брода. Китон поглядел на них и сказал: — Мне кажется, что сегодня камней больше, чем вчера.

Я посмотрел в ту же сторону. Прав ли он? Река распухла от дождей где-нибудь выше по течению, и действительно ли камней стало в три раза больше, чем вчера?

— Чистое воображение, — сказал я, пожав плечами, и вскинул рюкзак на плечи.

— Не уверен, — ответил Китон, и вслед за мной пошел по берегу реки вглубь лесной страны.

Заброшенные Места

Через два дня после ухода от шамига мы нашли разрушенную каменную башню, «брох», ту самую, которую сфотографировал Китон со своего самолета. Сильно заросшая мхом и колючим кустарником, она нависала над рекой. Мы затаились в подлеске и через просвет к кустах глядели на величественные серые стены и узкие окна, а также ползучие лозы, густо покрывавшие здание.

— Что ты думаешь? — спросил Китон. — Сторожевая башня? Викторианский каприз?

Верхушки у башни не было. Квадратная дверь, сделанная из тяжелых каменных блоков. Притолока украшена резьбой.

— Понятия не имею.

Мы подошли поближе и только тогда заметили, насколько земля изрыта и утоптана: безусловно лошади. И еще остатки двух костров. И, самое убедительное, глубокие и широкие следы огромного зверя, поверх более старых.

— Они были здесь! — сказал я с бьющимся сердцем. Наконец-то я нашел материальные следы Кристиана! Он здесь задержался. И, судя по кострам, ушел отсюда дня два назад.

Внутри броха стоял сильный запах гари; здесь банда мародеров перековывала и чинила оружие. Свет из узких окон освещал мрачные стены; листва заменяла отсутствующую крышу. Но я ясно рассмотрел уголок, выделенный для Гуивеннет; здесь, быть может, висел ее плащ, на полу еще оставалась гнилая солома, на которой она спала. На грубых камнях этого варварского места я нашел две длинные блестящие волосинки; я отцепил их и замотал вокруг пальца. И в полутьме долго глядел на них, борясь с внезапной болью, пронзившей мою грудь.

— Ты только посмотри! — внезапно сказал Китон, и я подошел к низкому входу в брох. Переступив через переплетение шиповника и колючих лоз, я увидел, что он расчистил от растений притолоку, обнажив резьбу.

Оказалось, что там вырезана панорамная сцена: лес и огонь. С каждой стороны притолоки были изображены деревья, растущие из одного змееобразного корня, извивавшегося по камням. С корня свисали восемь безглазых человеческих голов. Деревья толпились вокруг центрального огня. Посреди огня стоял обнаженный человек; его тело уже стерлось, но лицо сохранилось. Из бедер торчал непропорционально огромный фаллос, а руки он поднял над головой, сжимая в них щит и меч.