Роберт Холдсток – Лес Мифаго (страница 29)

— Сколько тогда тебе было? — спросил я.

Она пожала плечами. — Очень маленькая. Не помню, несколько лет назад.

Несколько лет назад. Я улыбнулся, подумав о том, что она появилась на свет года два назад. Как же работает процесс создания мифаго, спросил я себя, глядя на это замечательное создание, теплое, твердое и, одновременно, мягкое. Неужели она — человек! — создается из листьев, покрывающих землю? Неужели в лесной глуши дикие животные собирают палочки и лепят из них кости, а потом, уже осенью, мертвые листья падают с деревьев и покрывают скелет мясом? Неужели в какой-то миг что-то, приблизительно напоминающее человека, встает с мягкой травы и становится совершенным созданием благодаря усилию человеческой воли, действующей вне лесной страны?

Или она появилась… внезапно. Мгновение — и призрак становится реальностью; неопределенное, похожее на сон видение проясняется и обретает плоть и кровь.

Я вспомнил фразы из дневника отца: «Сучковик тает, он стал более разреженным, чем тогда, когда я в последний раз видел его. Я встретил его… нашел остатки Джека-в-Зеленом, животные позаботились о нем, но я нашел следы распада… на выгнутой поляне призрачная бегущая форма, не пред-мифаго, быть может следующая фаза?

Я потянулся к Гуивеннет, но она застыла, стала жесткой, и не расслабилась в моих объятиях; ее терзали воспоминания, терзала и моя настойчивость — ей пришлось рассказать о том, что болело в ее душе до сих пор.

Я из дерева и камня, а не из мяса и костей.

Я вспомнил слова, которые она сказала несколько дней назад, и содрогнулся. Я из дерева и камня. Она знала. Она знала, что она не человек. И, тем не менее, вела себя как если бы была человеком. Возможно она говорила метафорически, возможно она имела в виду свою жизнь в лесах; ну, как я бы мог сказать: «Я прах и тлен»[11].

Но все-таки, знает ли она? Мне хотелось спросить ее, хотелось увидеть тихую поляну в ее голове, которую она любила и помнила.

— Из чего сделаны маленькие девочки? — спросил я ее. Она колюче посмотрела на меня, очевидно озадаченная вопросом, но потом улыбнулась, поняв, по моей улыбке, что это что-то вроде загадки.

— Сладких желудей, раздавленных лесных пчел и нектара колокольчиков, — ответила она.

Я состроил разочарованную гримасу. — Ужасно.

— Тогда из чего?

— Из сахара, и специй и всего… — как же это? — самого вкусного.

Она нахмурилась. — Ты не любишь сладкие желуди и лесных пчел? Они… они очень вкусные.

— Не верю. Даже грязные кельты не ели лесных пчел.

— А из чего сделаны маленькие мальчики? — быстро спросила она и, хихикнув, ответила: — Коровьего дерьма и вопросов.

— На самом деле из слизней и улиток. — Она, казалось, была довольна. — И, иногда, задней части одной незрелой охотницы, — добавил я.

— У нас тоже есть что-то в этом роде. Я помню, Магидион рассказывал мне. Он многому научил меня. — Он подняла руку, призывая меня к молчанию, и задумалась, вспоминая. — Восемь призывов — для битвы. Девять — для богатства. Десять — для мертвого сына. Одиннадцать — для печали. Двенадцать — сумерки нового короля. Кто я?

— Кукушка, — ответил я, и Гуивеннет изумленно посмотрела на меня.

— Ты знал!

— Нет, угадал.

— Знал, знал. В любом случае это первая кукушка. — Она опять задумалась, и сказала: — Один белый — счастье для меня. Два белых — счастье для тебя. Три белых — для смерти. Четыре белых и обувь приносят любовь.

Она посмотрела на меня, улыбаясь.

— Лошадиные подковы, — ответил я, и Гуивеннет с силой ударила меня по ноге. — Ты знал!

— Нет, догадался. — Я засмеялся.

— В конце зимы ты увидишь первую странную лошадь, — сказала она. — Если у нее четыре белых подковы, тогда выкуй железный башмак и ты увидишь, как твой любимый скачет на той же самой лошади по небу.

— Расскажи мне о долине. И о белом камне.

Она посмотрела на меня и задумалась. Потом, внезапно, стала печальной. — Там лежит мой отец.

— Где это?

— Очень далеко отсюда. Однажды… — Она оглянулась. Что за воспоминания я пробудил в ней, спросил я себя. Что за печальные воспоминания?

— Однажды, что?

— Однажды я пойду туда, — тихо ответила она. — Однажды я увижу камень, под которым Магидион похоронил его.

— Я бы хотел пойти с тобой, — сказал я; на мгновение ее затуманенный взгляд встретился с моим и она улыбнулась.

Потом опять просияла и спросила: — Дыра в камне. Глаз на кости. Кольцо, сделанное из терновника. Звук кузнечного горна. Все это?.. — Она замолчала и посмотрела на меня.

— Отгоняет призраков? — предположил я, и она бросилась на меня с криком: — Откуда ты знаешь?

Ближе к вечеру мы медленно шли домой. Гуивеннет слегка озябла. Насколько я помню было 27-го августа, и дни стояли то летние, то осенние. По утрам воздух был прохладным, первое предзнаменование нового времени года; днем лето еще цвело, но осень уже набросила на него свою тень. Листья на верхушках деревьев начали свертываться. Мне было грустно, не знаю почему; я шел, обнимая девушку, и чувствовал, как ее развевающиеся на ветру волосы щекочут лицо, а ее правая рука касается моей груди. И далекий звук мотоцикла не улучшил внезапно налетевшее плохое настроение.

— Китон! — радостно крикнула Гуивеннет и заставила меня вприпрыжку пробежать остаток пути до рощи молодых дубов. Через нее мы выбежали к окруженным деревьями воротам, продрались через подлесок, захлестнувший изгородь вокруг расчищенного сада, большую часть которого покрывала тень от веток дуба, пробившего дом.

Китон стоял у задней двери, махая одной рукой и держа в другой кувшин с пивом, сделанным на Маклестоунском аэродроме. — У меня и еще кое-что есть, — сказал он Гуивеннет, которая подбежала и поцеловала его в щеку. — Привет, Стивен. Чего такой мрачный?

— Сезон меняется, — ответил я. Он выглядел веселым и счастливым, его светлые волосы растрепались от езды, а все лицо было заляпано грязью, за исключением глаз, прикрытых мотоциклетными очками. Он него пахло бензином и, немного, свиньями.

Супер сюрпиз оказался половинкой бока свиньи, бледной и немощной по сравнению с серыми поджарыми животными, которые Гуивеннет добывала в лесу. Но при мысли о жирном и не таком жилистом куске свинины, у меня потекли слюнки и улучшилось настроение.

— Делаем шашлык! — объявил Китон. — Два американца показали мне, как. Снаружи. Сегодня вечером. После того, как я почищусь. Шашлык на троих, с элем и играми. — Внезапно на его лице появилось озабоченное выражение. — Нам никто не помешает, старина?

— Никто, старина, — ответил я. Его англицизмы часто звучали искусственно и раздражали меня.

— Пусть он готовит, — сказала Гуивеннет и бросила на меня довольный взгляд.

Клянусь великим богом Цернунном, как я был рад, что Китон появился, пусть и нежданный, и этим вечером мы не остались вдвоем. Меня не слишком радовало его присутствие, особенно когда я пытался быть ближе к Гуин, и все-таки я никогда еще не возносил больше благодарностей Небесному-Существу-Присматривающему-за-Нами, чем в ту ночь. И, кстати, даже тогда, когда хотел умереть.

Костер уже горел. Его разожгла Гуивеннет, пока Китон устанавливал самодельный шампур. Свинья оказалась платой за двухдневную работу на ферме, прилегавшей к аэропорту; его самолет сломался, и он с радостью поработал руками, а фермер с радостью принял его помощь. Хорошо оплачиваемая работа по восстановлению разрушенного в Ковентри и Бирмингеме отвлекла много рабочих рук из графств Средней Англии.

Сделать из свиньи шашлык оказалось не так просто, как думал Китон. Темнота обволокла лес и дубовую рощу; мы зажгли в доме все огни и уютный свет залил сад, выбранный местом для пикника. Мы сидели вокруг ярко пылавшего костра и мяса, жарившегося на нем, и весело болтали.

Я принес пластинки с танцевальной музыкой, которые мои родители собирали много лет. Заиграл потрепанный старый «Мастерс Войс», мы выпили пива, которое Китон свистнул на аэродроме, и ровное жужжание голосов сменилось истерическим весельем.

В десять вечера мы сняли с огня готовую картошку в мундире и съели ее с маслом, солью и тонким куском почерневшего поросенка. Наевшись, Гуивеннет запела песню на родном языке. Китон, немного послушав, стал подыгрывать ей на губной гармошке. Я попросил ее перевести, но она только улыбнулась, шутливо щелкнула меня по носу и сказала: — Догадайся!

— Это о тебе и мне, — рискнул я. — Любовь, страсть, нужда, долгая жизнь и дети.

Она покачала головой и облизала палец, который только что заляпала в остатках нашей драгоценной порции масла.

— Тогда что? Счастье? Дружба?

— Ты неисправимый романтик, — прошептал Китон, и оказался прав, потом что песня Гуивеннет была совсем не о любви. Она перевела, как могла:

— Я дочь раннего часа рассвета. Я охотница, которая при свете зари… при свете зари… — Она сделала вид, что что-то энергично бросает.

— Кидает? — предположил Китон. — Бросает сеть?

— …которая при свете зари бросает сеть на лесной поляне и ловит вальдшнепов. Я сокол, который видит, как взлетают вальдшнепы и загоняет их в сеть. Я рыба, которая… — Она преувеличенно повела из стороны в сторону бедрами и плечами.

— Извивается, — сказал я.

— Сражается, — поправил меня Китон.

— …которая сражается в воде, плывя к большому серому камню, за которым находится глубокое озеро. Я дочь рыбака, который бросает копье в рыбу. Я тень высокого белого камня, под которым лежит мой отец; тень движется вместе с днем к реке, в которой плавает рыба, и к лесу и поляне с вальдшнепом, голубеющей цветами. Я дождь, который заставляет зайца бежать, осыпает росой чащу, останавливает огонь в самом сердце круглого дома. Мои враги — гром и животные земли, которые выползают по ночам, но я не боюсь их. Я — сердце моего отца, и отца моего отца. Я как железо яркая, и как стрела я быстрая, и сильная, как дуб. Я — сама земля.