Роберт Холдсток – Лес Кости (страница 43)

Чувствовали ли они что-нибудь серьезное? Испытывали ли хотя бы небольшое возбуждение, личный триумф? Они считали себя обычными людьми, самыми обычными, которым исполнилось сто лет. Тело не помолодеет и время не пойдет назад, кожа не станет упругой, а мышцы — гибкими, молодость и красота не вернутся к ним, но в их мозгу хранятся воспоминания о ста прожитых годах, и, возможно, в эту ночь ночей барьер в их разуме растворится, хотя бы на несколько часов, и они, как приведения, будут жить так, как они жили в реальности последние семь лет до эксперимента.

На телеэкране угловатое лицо МакКриди, освещенное дугой ламп, горевших над ним, спокойно сообщило журналистам о прогрессе, которого мы добились, и о том, что эксперимент продолжается. Он рассказал, что было невозможно использовать обычных людей с обычной продолжительностью жизни — эксперимент длительностью в двести лет (в случае удачи) мог бы провести компьютер, но не смертные ученые.

— В настоящее время, — подчеркнул МакКриди, — эксперимент преследует единственную цель — оценить, действительно ли мы правы, думая, что смерть в преклонном возрасте все-таки вызывается болезнью, то есть, по меньшей мере, постепенным повреждением живых клеток организма из-за накопления токсинов, которое, в свою очередь, является следствием небольших инфекционных заболеваний в течении жизни индивидуума. Два наших объекта, выращенные из искусственной матки и защищенные от всех болезней и нарушений органических функций, достигли ста лет и показывают все соответствующие возрасту перемены. И если судить по их желаниям и целям, они тоже очень старые люди. Тем не менее, их клетки их тел так же сильны и работоспособны, как тогда, когда они были подростками.

— Все симптомы возраста встроены в генетическое сообщение, — объяснил он в ответ на последовавшие вопросы, — и те, которые были уничтожены, являются негенетическими, побочными продуктами перенесенных болезней.

А вот действительно важные вопросы: Как долго будет длиться эксперимент? Что мы ожидаем обнаружить через десятилетия? И насколько морально оправдано использование для экспериментов человеческих существ, не понимающих обычной человеческой жизни?

МакКриди ответил, что эксперимент продлится столько, сколько позволят обстоятельства. Он не ожидает что-нибудь обнаружить — никакой ученый никогда ничего не ожидает. Но он надеется, что что-нибудь найдет; ночной кошмар любого ученого — не суметь заметить важные факты во время эксперимента.

Я мог бы сказать это лучше, но зал встретил утверждение МакКриди с почтительным молчанием.

— Что касается морали… — продолжал МакКриди. — У меня есть разрешение на работу с искусственно выращенными человеческими существами, но я но злоупотребляю им. Поскольку естественный срок жизни обоих человеческих объектов уже закончился, они как бы заняли время взаймы, у меня самого. На самом деле у них нет будущего, они останутся только частью эксперимента.

Напомню, стоял уже март 98-го, фаза наблюдения продолжалось, но наш горящий энтузиазм затмил все другие соображения. Нам страстно хотелось увидеть, что лежит за нормальными годами жизни, и, никаких сомнений, у каждого из нас были свои, самые дикие видения.

Откровенно говоря, мои видения были самыми дикими из всех. Я представлял себе возможные метаморфозы, мне снилось, как я прихожу в институт и вижу объекты, проходящие через стены или мгновенно перемещающие себя в будущее, чтобы увидеть прогресс в нашем исследовании. Признаюсь, я был убежден: явный распад тела и — до некоторой степени — ума, является временным феноменом, и где-то в будущем, через неопределенное время, наши объекты обретут огромную силу.

Я решил рассказать о своей вере МакКриди, и наткнулся на неприязнь. Он осудил меня за недостаток дисциплины. «Нельзя ничего ожидать, — сказал он, — потому что если ты нетерпеливо что-то ожидаешь, ты, скорее всего, увидишь именно то, что хочешь увидеть».

Вот тогда он и рассказал мне свои тайные фантазии, которые были настолько похожи на мои, что мы серьезно обсуждали, впоследствии, возможность естественного существования на протяжении ста-ста двадцати свободных от болезней лет.

У человека никогда нет возможности полностью использовать свою генетическую свободу. Его могут убить или покалечить, и он болеет в таком раннем детстве, что механизмы, которые могли бы включиться и защитить клетки тела от отравления, просто никогда не успевают начать работать. То, что мы видим в человека на протяжении его жизни, диктуется длиной промежутка времени, который его тело способно прожить во враждебном микроклимате. А каков его оригинальный потенциал? Каковы великие создания нашей неотенической формы, которых мы не в состоянии достичь?

Человек со склонностью к религии, МакКриди не смог скрыть от моего внимания веру в то, что окончательная судьба обоих наших объектов определится неким божественным вмешательством.

Они старели. За сутки они старели на недели, их тела расплывались, движения замедлялись, данные увеличивались в объеме, но увеличивались в никуда. Разнообразные болезни пытались проникнуть в их организмы, но они все замечались и ликвидировались; так что они достигли середины второго столетия без болезней, опухолей и других телесных повреждений.

Совершенно невозможно дать детальную хронику прошедших месяцев и лет — с нашими объектами и с нами самими почти ничего не происходило. Мы говорили и читали, участвовали в коротких проектах, писали статьи и брали долгий отпуск, который оплачивал институт. Их — и наше — психическое здоровье не нарушалось (чудом, иногда думал я).

Сейчас, глядя назад, я вижу, как внутри нашего научного микрокосма мы отдалились друг от друга, воздвигли между собой барьеры, которые охраняли наши воспоминания и нашу философию. Я, например, не знал ничего о своих товарищах и, со временем, вообще перестал интересоваться ими.

В возрасте сто пятидесяти пяти кожа Мартина снова стала твердой, складки тела исчезли, он превратился в высохший скелет. Ивонн, напротив, еще более расплылась, жир лежал вокруг ее шеи тремя большими складками, ноги стали морщинистыми и искривленными.

Однако, ничего магического или неожиданного. Они стали старше, слабее, тише.

Возбуждение, охватившее нас при достижении ими ста лет, давно прошло. Шли недели и месяцы, и огромный возраст, достигнутый объектами, не вызывал в нас даже мельчайшей радости. Мы работали, практически, целыми днями, противостоя попыткам их тел заболеть, но все время наши глаза наблюдали висящие, колеблющиеся складки на теле Ивонн и натянутое, поджарое тело ее мужа. Они проходили через свое второе столетие практически не меняясь, практически не двигаясь. Почти неподвижные развалины, они спали бо́льшую часть времени и очень мало ели своими крошечными ртами, которые, казалось, с трудом открывались, чтобы разжевать еду.

За Ивонн смотрели все время, и когда она была наиболее активна, ее глаза становились огромными, глубокими и пронзительными; из них смотрела ужасная печаль.

Они прошли второе столетие, и в исследовательском центре воцарилась отвратительная атмосфера.

— Какой смысл продолжать? — требовательно спросила Жозефина. — То, что мы делаем, только продляет агонию распадающихся тел. Зачем? Никаких тайн мы не откроем. Давайте прекратим эксперимент. Признаем поражение!

Однако МакКриди отказался, что и не удивительно. Все это время на его лице читались знаки большого умственного напряжения. Он стал бледным, под глазами появились тяжелые мешки, казалось он… постарел. Он небрежно одевался и перестал давать интервью прессе. Чиновники из министерства, каждый месяц бомбардировавшие нас, в ответ получали поверхностные и краткие ответы, а на письма, требовавшие, чтобы мы показали какие-то результаты и доказали, что стоим финансовой поддержки, МакКриди отвечал резко и язвительно; но, каким-то образом, — не спрашивайте меня, каким — те, кто вкладывал в нас деньги, продолжали это делать.

Примерно в это время группу покинула Жозефина. Она попрощалась со мной, но расстояние между нами сделало улыбки и пожимание рук ничего не значащими жестами. При этом она не посмотрела на МакКриди, а тот вообще не обратил на нее внимания.

— Все это бессмысленно, — сказала она, повторяя то, что говорила так много раз. — Судьба человека — стареть и умирать, и мы продемонстрировали здесь, что не имеет значения, как мы примиряемся с силами, подавляющими нас; наша судьба никогда не будет ничем другим, кроме медленного разложения. Именно это мы и видим здесь в паре личностей, олицетворяющих всю наша расу. Мы должны научиться жить с нашими мечтами, а не с нашими реальностями.

Она ушла, и какое-то время я чувствовал себя мрачным и апатичным. МакКриди, которые выглядел еще более старым, обругал ее пораженческую и пессимистическую позицию, и через короткое время гнетущая атмосфера овладела всей лабораторией. Тем не менее я чувствовал возбуждение, завладевшее МакКриди — он словно колебался на краю чего-то большего, чем просто воображение.

Но месяцы шли, и мы опять слегка расслабились…

И тогда начало что-то происходить, словно кто-то впрыснул жизнь, как в нас, так и в развалины, глядевшие на нас из среды.

Утром двести двадцатого года (и еще три месяца) Мартин, который оставался практически неподвижным прошлые восемьдесят лет жизни, встал и быстро пошел на спотыкающихся ногах к краю среды. Его сердце билось вдвое чаще, чем обычно, кровяное давление поднялось — словно по его телу проходили большие волны адреналина с интервалом в тридцать пять секунд.