Роберт Хайнлайн – Двойная звезда (страница 9)

— Дэк? — позвал я его, когда он кончил говорить.

— Потом, — отмахнулся он. — Пора переходить к сближению. Стыковка может получиться не очень аккуратной, но времени для маневрирования у нас нет. Поэтому помолчите и не отвлекайте меня.

Стыковка действительно получилась грубой. К тому времени, как мы оказались на межпланетном корабле, я уже просто рад был снова очутиться в невесомости: острый приступ тошноты куда хуже постоянного подташнивания при космической болезни. Но в невесомости нам пришлось пробыть не более пяти минут; те трое, которые должны были сменить нас на борту «Осуществления», уже стояли наготове у переходного люка, когда мы с Дэком поплыли в шлюз «Ва-Банка». В следующие несколько секунд я немного растерялся. Видно, я действительно закоренелый землянин, потому что в невесомости легко теряюсь, не будучи в состоянии понять, где пол, а где потолок. Кто-то спросил:

— А где же он?

— Здесь! — ответил Дэк. Тот же голос спросил недоуменно:

— Этот, что ли? — как будто не веря своим глазам.

— Да, да! — ответил Дэк. — Просто он загримирован. Так что все в порядке. Помогите мне втащить его в «пресс для яблок».

Кто-то ухватил меня за руку и, протащив по узкому коридору, втянул в какое-то помещение. У одной из стен были расположены два противоперегрузочных устройства или «пресса для яблок» — похожие на ванны гидравлические танки, распределяющие давление равномерно и используемые на кораблях с большим ускорением. Я никогда раньше не видел их, но в одном фантастическом опусе «Рейд на Землю» мы использовали в качестве декорации нечто похожее.

Над танками на стене была сделана по трафарету надпись: «ВНИМАНИЕ! Ускорение свыше трех „же“ без противоперегрузочного костюма запрещается. Согласно приказу…» Я продолжал медленно вращаться, и на этом месте надпись исчезла из моего поля зрения, до того как я успел дочитать ее до конца; кто-то стал устраивать меня в «пресс». Дэк с кем-то еще стали торопливо пристегивать меня ремнями, и тут вдруг раздался вой сирены. Потом из динамика послышался торопливый голос, повторяющий:

— Срочное предупреждение! Двойное ускорение! Три минуты! Срочное предупреждение! Двойное ускорение! Три минуты! — Затем снова завыла сирена.

Краем уха я уловил, как Дэк спросил кого-то:

— Проектор установлен? Ленты готовы?

— Да, да!

— Где шприц? — Дэк повернулся ко мне и сказал: — Понимаете, дружище, мы собираемся сделать вам укол. Ничего страшного. Частично он состоит из Нульграва, остальное — стимулятор, потому что вам придется бодрствовать и изучать роль. Может быть, вы сначала почувствуете легкое жжение в глазных яблоках и небольшой зуд, но вреда вам это не причинит.

— Подождите, Дэк! Я…

— Нет времени! Мне еще нужно раскочегарить эту кучу хлама! — Он резко оттолкнулся и исчез за дверью раньше, чем я успел возразить. Его напарник закатал мой рукав на левой руке и, приложив к сгибу локтя инфекционный пистолет, всадил мне дозу раньше, чем я успел это осознать. Затем он тоже исчез. Тут снова послышалось: «Срочное предупреждение! Двойное ускорение! Две минуты».

Я сделал попытку оглянуться, но наркотик сделал меня неуклюжим. В глазных яблоках действительно стало жечь, заныли зубы, к тому же стала нестерпимо чесаться спина — ремни мешали дотянуться до нее и почесаться, — а может быть, это спасло меня от перелома руки при начале ускорения. Сирена смолкла, и на сей раз из динамика послышался самоуверенный баритон Дэка:

— Последнее предупреждение! Двойное ускорение! Одна минута! Бросьте карты и примостите поудобнее свои жирные задницы. Мы начинаем топить котел!

На этот раз вместо сирены послышались звуки Аркезианской «К звездам», опус 61, си мажор. Это была более чем спорная версия Лондонского симфонического, в которой нотки 14-го цикла были заглушены звуковыми тимпанами. В моем состоянии — измученный, растерянный да плюс укол — мне казалось, что эта музыка не оказывает на меня никакого влияния — нельзя ведь намочить реку.

В дверь вплыла русалка. Никакого чешуйчатого хвоста у нее, естественно, не было, но похожа она была почему-то именно на русалку. Когда мое зрение пришло в норму, я рассмотрел, что это девушка, весьма привлекательная на вид, с прекрасно развитой грудью, в футболке и шортах. То, как она головой вперед вплыла в дверь, неопровержимо свидетельствовало о том, что невесомость не была для нее в новинку. Она глянула на меня без выражения, устроилась в соседнем «прессе» и положила руки на подлокотники, даже не удосужившись пристегнуться ремнями. Музыка как раз подошла к раскатистому финалу, и тут я почувствовал тяжесть.

В двойном ускорении в общем-то нет ничего страшного, особенно, если тело плавает в жидкости. Пленка, прикрывавшая «пресс» сверху, постепенно натягивалась, защищая каждый дюйм моего тела; я ощущал тяжесть и небольшое затруднение дыхания. Вы, конечно, слышали эти истории про пилотов, которые при десятикратном ускорении еще ухитрялись управляться с кораблем, и у меня нет сомнений в том, что все это правда но даже двойное ускорение в «прессе для яблок» делает человека вялым и неспособным двигаться.

Только через некоторое время я понял, что голос из динамика в потолке обращается ко мне:

— Лоренцо! Как вы себя чувствуете, дружище?

— Все в порядке.

Мне потребовалось усилие, чтобы вздохнуть.

— Сколько же это продлится?

— Около двух дней.

Видно, я застонал, потому что Дэк рассмеялся.

— Держитесь, дружище! Когда я первый раз летел на Марс, полет занял тридцать семь недель, причем все время мы пробыли в невесомости на эллиптической орбите. По мне, сейчас у нас просто увеселительная прогулка — всего пара дней при двойной тяжести, да еще некоторое время при одном «же» во время торможения. Да с вас просто деньги надо брать за это!

Я начал было излагать ему, что думаю по поводу его сомнительного чувства юмора, да вовремя вспомнил, что рядом со мной находится леди. Папа говаривал, бывало, что женщина может простить многое, вплоть до оскорбления действием, но ее очень легко смертельно обидеть словом. Прекрасная половина человеческого рода в этом отношении очень чувствительна — что довольно странно, если принять во внимание их крайнюю практичность в остальных вопросах. Во всяком случае, с тех пор как тыльная сторона ладони моего отца разбила мне в кровь губы, с них никогда не срывалось грубое слово, если оно могло достигнуть ушей женщины. Отец мог бы, наверное, соперничать с самим профессором Павловым в выработке условных рефлексов.

Тут Дэк заговорил вновь:

— Пенни! Ты здесь, моя милая?

— Да, капитан, — ответила девушка, лежащая рядом со мной.

— О’кэй. Тогда можешь приступить к домашнему заданию. Я присоединяюсь к вам, как только закончу все дела в рубке.

— Хорошо, капитан, — она повернула голову и сказала мягким, хрипловатым контральто: — Доктор Кэпек хочет, чтобы вы просто расслабились и в течение нескольких часов просмотрели пленки. А я буду отвечать на возможные вопросы.

Я вздохнул:

— Слава тебе, господи. Наконец-то хоть один человек готов отвечать на вопросы!

Она ничего не сказала, а с некоторым усилием подняла руку и тронула какой-то переключатель. Свет в помещении погас, и перед моими глазами возникло озвученное стереоизображение. Я сразу узнал того, кто был в центре — как узнал бы его, впрочем, и любой из миллиардов подданных Империи — и только тут я понял, как грубо и жестоко Дэк Бродбент провел меня.

Это был Бонфорт.

Тот самый Бонфорт, я имею в виду — Достопочтенный Джон Джозеф Бонфорт, бывший Верховный Министр, глава Лояльной оппозиции и глава коалиции Экспансионистов — наиболее любимый (и наиболее ненавистный) человек во всей Солнечной системе.

Мое пораженное сознание заметалось в поисках разгадки, и, наконец, пришло к единственному, как мне показалось, логическому выводу. Бонфорт пережил три попытки покушения — по меньшей мере, так утверждали средства массовой информации. По крайней мере, два раза из трех он спасался просто чудом. А если предположить, что никакого чуда не было? Может быть, все они были успешными — просто милый старый дядюшка Джо Бонфорт каждый раз оказывался совсем в другом месте?

Таким образом можно перевести кучу актеров.

Глава 3

Я никогда не лез в политику. Отец всегда предупреждал меня: «Держись от этого подальше, Ларри. Известность, которая приобретается таким путем, — нехорошая известность. Простой народ ее не любит». Я никогда не участвовал в голосовании — даже после того, как была принята поправка 98-го года, дававшая возможность голосовать людям кочевых профессий (к которым, естественно, относилась и моя).

Тем не менее, если у меня и были какие-либо политические склонности, то уж никак не к Бонфорту. Я считал его опасным человеком и, вполне возможно, предателем человеческой расы.

Поэтому мысль о том, что меня должны убить вместо него, как бы это выразиться, — была мне неприятна.

Но зато: КАКАЯ РОЛЬ!

Как-то раз мне довелось играть главную роль в «Л’Эгло», да еще дважды я играл Цезаря в пьесах, заслуживающих этого названия. Но сыграть такую роль в жизни — что ж, теперь я могу понять, как один человек ложится вместо другого под гильотину — только ради того, чтобы на несколько мгновений получить возможность сыграть совершенно исключительную роль, подлинное произведение искусства.