Роберт Хайнлайн – Двойная звезда (страница 4)

У меня и в мыслях не было вмешиваться в их ссору. Любой человек имеет право сам решать, когда и как быть битым.

Я чувствовал, что напряжение возрастает. И вдруг Бродбент расхохотался и хлопнул Дюбуа по плечу со словами:

— Молодец, Джок!

Потом он повернулся ко мне и сказал:

— Извините, нам нужно на несколько минут оставить вас в одиночестве. Нам с другом надо кое-что обсудить.

В номере имелся укромный уголок, оборудованный фоном и автографом. Бродбент взял Дюбуа за руку и отвел туда. Там у них завязался какой-то оживленный разговор.

Иногда подобные уголки не полностью гасят звук. Но «Эйзенхауэр» был заведением высокого класса, и поэтому все оборудование в нем работало отлично. Я видел как шевелятся губы, но до меня не доносилось ни звука.

Зато губы мне были хорошо видны. Бродбент расположился ко мне лицом, а его оппонента можно было видеть в зеркале на противоположной стене. Когда я выступал в качестве знаменитого чтеца мыслей, отец лупил меня до тех пор, пока я не овладел в совершенстве безмолвным языком губ — читая мысли, я всегда надевал очки, которые… и требовал, чтобы зал был ярко освещён, одним словом, я читал по губам.

Дюбуа говорил:

— Дэк, ты чёртов идиот, невозможный, преступный и совершенно невыносимый кретин. Ты что, хочешь, чтобы остаток своих дней мы провели на Титане, таская бесчисленные камни? Это самодовольное ничтожество сразу же наложит в штаны.

Я чуть не пропустил ответ Бродбента. В самом деле, «самодовольный», ничего себе! Умом я конечно сознавал свой гений, но в то же время сердцем чувствовал, что человек я достаточно скромный.

Бродбент:

— …не имеет значения, что крупье мошенник, если это единственная игра в городе. Джок, никто больше нам не сможет помочь.

Дюбуа:

— Ну хорошо, тогда привези сюда дока Скорча, загипнотизируйте его, вколите ему порцию веселящего. Но не посвящайте его во все подробности — пока с ним не все ясно и пока мы остаёмся в дерьме.

Бродбент:

— Но Скорч сам говорил мне, что мы не можем рассчитывать только на гипноз и лекарства. Для наших целей этого недостаточно. Нам требуется его сознательное действие, разумное сотрудничество.

Дюбуа фыркнул.

— Что же в нём разумного! Ты посмотри! Ты когда-нибудь видел петуха, разгуливающего по двору? Да, он примерно того же роста и комплекции, и форма головы у него почти такая же, как у Шефа — но это и все! Он не выдержит, сорвётся и испортит все дело. Ему не под силу сыграть такую роль — это просто дешевый актеришка.

Если бы великого Карузо обвинили в том, что он взял не ту ноту, он не был бы более оскорблен, чем я. Мысленно я призвал в свидетели Борбэджа и Бута, они подтвердили бы, что это вопиющее по своей несправедливости обвинение. Внешне же спокойно продолжал полировать ногти и делал вид, что абсолютно спокоен — отметив про себя, что когда мы с Дюбуа познакомимся поближе, я заставлю его сначала смеяться, а потом плакать — и всё это на протяжении двадцати секунд. Я выждал еще несколько мгновений, затем встал и направился в звукозащищённый угол. Когда они увидели, что я собираюсь войти, то сразу же замолчали. Тогда я тихо сказал:

— Хватит, джентльмены, я передумал.

Дюбуа облегченно вздохнул.

— Так вы не согласны на эту работу?

— Я имел в виду, что принимаю предложение. И не нужно ничего объяснять. Полагаюсь на дружище Бродбента: он уверял, что мне не придется вступать в сделку со своей совестью — и я ему верю. Он утверждал, что ему необходим актер. Но материальная сторона дела — не моя забота. Одним словом, я согласен.

Дюбуа переменился в лице, но ничего не сказал. Я ожидал, что Бродбент будет доволен, и с его души упадет камень, но вместо этого он выглядел обеспокоенным.

— Хорошо, — согласился он, — тогда давайте обсудим все до конца. Я не могу точно сказать, в течение какого времени мы будем нуждаться в ваших услугах. Но мы, конечно, воспользуемся вашими услугами сроком в несколько дней, и за это время вам придется сыграть свою роль только раз или два.

— Это не имеет значения, если у меня будет достаточно времени войти в роль — перевоплотиться. Но скажите хотя бы приблизительно, на сколько дней я вам понадобился? Должен же я известить своего агента!

— О нет! Ни в коем случае!

— Ладно… Так каков же все-таки срок? Неделя?

— Наверное, меньше, иначе мы пропали.

— Что?

— Да нет, это я так. Вам достаточно будет ста империалов в день?

Я поколебался, вспомнив с какой легкостью он воспринял мою информацию о минимальной плате за небольшое интервью, и решил, что сейчас самое время сделать широкий жест. Я попросту отмахнулся от него.

— Сейчас не стоит об этом. Вне всякого сомнения, ваш гонорар будет соответствовать уровню моего представления.

— Хорошо, хорошо, — Бродбент нетерпеливо повернулся к Дюбуа.

— Джок, свяжись со стартовой площадкой, свяжись с Полем. Затем позвони Лэнгстону и скажи, что мы приступаем к выполнению плана «Марди Грас». Пусть он синхронизируется с нами. Лоренцо… — он знаком велел мне следовать за ним и направился в ванную. Там он открыл небольшой ящичек и спросил:

— Можете ли вы как-нибудь использовать этот хлам?

Да, это действительно был «хлам» — что-то вроде очень дорогого и непрофессионального набора косметики, который обычно покупают юнцы, рвущиеся на подмостки. Я взглянул на все это с легким недоумением.

— Если я правильно понял вас, сэр, вы хотите, чтобы я немедленно начал работу по перевоплощению? И вы даже не дадите мне времени на изучение прообраза?

— А! Нет, нет, нет! Просто я хотел попросить вас изменить лицо — на случай, если кто-то узнает вас, когда мы будем выходить из отеля. Это возможно, не так ли?

Я холодно заметил, что быть узнаваемым публикой — это ноша, которую вынуждены нести все знаменитости. И даже не стал добавлять, что наверняка большое количество людей сразу узнает Великого Лоренцо в любом общественном месте.

— О’кей. В таком случае, измените свою физиономию так, что вы вас никто не узнал.

Он быстро вышел.

Я вздохнул и стал рассматривать детские игрушки, которые он определенно считал орудием моего искусства, — жирный грим, пригодный разве что для клоуна, вонючие резиновые накладные элементы, фальшивые волосы, словно вырванные с мясом из ковра, устилающего гостиную тетушки Мэгги. Зато ни одной унции Силикоплоти, ни одной электрощётки и вообще никаких современных орудий моего ремесла. Но подлинный художник может творить чудеса уже лишь с помощью своего гения. Я подрегулировал освещение и углубился в творческие размышления.

Существует несколько способов изменить лицо так, чтобы не быть узнанным. Самый простой — это отвлечь от лица внимание. Оденьте человека в форму — и его наверняка никто не заметит. Смогли бы вы, например, восстановить в памяти лицо последнего встреченного вами полисмена? А смогли бы узнать его потом, переодетым в штатское? На том же принципе основан метод привлечения внимания к какой-нибудь одной черте лица. Приделайте человеку огромный нос, вдобавок, к примеру, обезображенный бородавкой; нескромный человек уставится на этот нос, воспитанный же человек отвернется — но ни тот, ни другой не запомнят вашего лица.

Я решил не применять этот примитивный прием, так как рассудил, что мой наниматель высказал желание, чтобы меня не заметили совсем, а не из-за какой-нибудь уродливой черты лица. Это уже гораздо труднее; кто-либо может заметить подвох, но реально для этого требуется большое искусство. Мне необходимо было самое обычное лицо, не поддающееся запоминанию, как подлинное лицо бессмертного Алека Гиннеса. К несчастью, аристократические черты моего лица слишком изысканы, слишком приятны — большое неудобство для характерного актера. Как любил говорить мой отец: «Ларри, уж больно ты симпатичный! Если во-время не избавишься от лени и не изучишь как следует наше ремесло, придется тебе лет пятнадцать проболтаться в „мальчиках“ и при этом думать, что ты настоящий актер, а потом остаток жизни прозябать в фойе, продавая пирожные зрителям. „Балбес“ и „Красавчик“ — два наиболее оскорбительных термина в шоу-бизнесе — и ты, к моему огорчению, соответствуешь как одному, так и другому».

После этого он снимал ремень и принимался стимулировать мою сообразительность. Папа был психологом-практиком и твёрдо верил, что постоянный массаж ягодичной-седалищной мышцы с помощью ремня способствуют оттоку избыточной крови из мальчишеских мозгов. Может, теория эта и была довольно сомнительной, но результаты оправдывали метод: когда мне стукнуло пятнадцать, я мог стоять на голове на тонкой проволоке и декламировать страницу за страницей Шекспира и Шоу или устроить целое представление из прикуривания одной сигареты.

Я пребывал в состоянии глубокой задумчивости, когда Бродбент вновь заглянул в ванную.

— Боже милостивый! — воскликнул он. — Вы даже и не начинали?

Я холодно взглянул на него.

— Я предполагал, что вам требуется лучшее, на что я способен; в таком случае спешка может только повредить. Как вы думаете, сможет ли даже отличный кулинар придумать новое блюдо, сидя на несущейся галопом лошади?

— Черт их побери, этих лошадей! — Он взглянул на часы. — У вас в распоряжении остается шесть минут. Если вы за это время ничего не способны сделать, то нам придется положиться на удачу.

Еще бы! Конечно, я бы предпочел получить побольше времени, но в искусстве быстрой трансформации я едва ли не превзошел отца; «Убийство Хью Лонга» — за семь минут пятнадцать частей, и однажды я успел сыграть эту вещь, обогнав его на девять секунд.