Роберт Хайнлайн – Двойная звезда (страница 26)
Тщательнейшим образом воссоздавал морщинки, добавил две родинки и уложил немногие оставшиеся волосы с помощью электрической щетки. Впоследствии будет довольно хлопотно вернуть себе настоящее лицо, но это довольно небольшая цена за грим, который ничем не испортишь, который нельзя смыть даже ацетоном и которому не страшны носовые платки и салфетки. Я даже сделал шрам на «плохой» ноге, руководствуясь снимком, который доктор Кэпек держал в истории болезни. Если бы у Бонфорта была жена или любовница, то она, наверное, затруднилась бы определить, где настоящий Бонфорт, а где его двойник.
Гримирование оказалось делом хлопотным, зато теперь я мог не беспокоиться о внешнем виде и целиком посвятить себя самой трудной части имперсонации.
Наиболее сложной стороной вживания в образ оказалось проникновение в то, о чем Бонфорт думал и во что верил, иначе говоря — в политику партии Экспансионистов. Можно сказать, что он в большой степени олицетворял эту партию, будучи не просто ее лидером, но ее политическим философом и величайшим деятелем. Когда партия только появилась, экспансионизм был не более, чем «Манифестом Предназначения», хрупкой коалицией разношерстных групп, которых объединяло только одно: соображение, что границы пространства являются единственным вопросом дальнейшей будущности человечества. Бонфорт дал этой партии и систему этических взглядов, идею того, что гербом имперского знамени должны стать свобода и равные для всех права. Он не уставал повторять, что человеческая раса никогда не должна повторять ошибок, допущенных белой субрасой в Африке и Азии.
Меня очень смутил один факт, а именно то, что ранняя история экспансионизма была чрезвычайно похожа на историю партии Человечества, — я в таких делах был тогда еще более чем не искушен. Мне и в голову не могло прийти, что партии по мере роста изменяются зачастую так же сильно, как и люди. Я имел смутное представление о том, что партия Человечества начинала свой путь как составная часть экспансионистского движения, но никогда не задумывался об этом. В действительности же это было неизбежно — все политические партии, которые не отличались достаточной дальновидностью и прозорливостью, под давлением объективных причин исчезли с политической арены, а единственная партия, которая стояла на верном пути, раскололась надвое.
Но я забегаю вперед. Мое политическое образование не было таким последовательным и логичным. Первое время я просто старался пропитаться бонфортовскими выражениями. По правде говоря, я набрался этого еще по дороге туда, но тогда меня, в основном, интересовало, как он говорит, теперь же я старался усвоить, что он говорит.
Бонфорт являлся оратором в полном смысле этого слова, но в споре мог быть весьма ядовит, взять хотя бы речь, с которой он выступил в Новом Париже по поводу шума, поднятого в связи с подписанием договора с марсианскими гнездами, известного под названием Соглашение Тихо. Именно этот договор был причиной его ухода с поста; ему удалось протащить его через парламент, но наступившая за этим реакция была такова, что вызвала вотум недоверия. И тем не менее, Квирога не осмелился денонсировать договор. Я с особым интересом слушал речь, так как сам не одобрял этот договор: сама идея наделения марсиан на Земле теми же правами, что и землян на Марсе, казалась мне абсурдной — до тех пор, пока я сам не побывал в гнезде.
«Мой оппонент, — заявил Бонфорт с раздражением в голосе, — известно ли вам, что лозунг так называемой партии Человечества „Пусть люди управляют людьми и ради людей“ — не что иное, как повторение бессмертных слов Линкольна? Но в то время, как голос продолжает оставаться голосом Авраама, рука оказывается рукой Ку-Клукс-Клана. Ведь подлинным значением этого, на первый взгляд, довольно невинно выглядящего лозунга, является вот что: „Пусть всеми расами вселенной управляют только люди на благо привилегированного меньшинства“».
«Но мой оппонент возражает, что, мол, нам от Бога дано право нести к звездам свет, всячески „образовывая“ дикарей. Но ведь это социологическая школа Дядюшки Римуса — хорошие негры поют псалмы, а старый Масса любит их! Картина, конечно, трогательная, да больно уж рама тесновата: в ней не поместились ни кнут надсмотрщика, ни бараки рабов, ни столб наказаний!»
Я почувствовал, что становлюсь если не экспансионистом, то, по крайней мере, бонфортистом. Не уверен, что меня зачаровала логика его слов — может быть, они были и не такими уж логичными. Просто я находился в том состоянии духа, когда жадно впитывают все, что слышат. Мне нужно было проникнуться его мыслями и словами, чтобы при случае уметь сказать что-либо подобное.
У меня перед глазами был образец человека, который знал, чего хочет и (что встречается гораздо реже!) почему так, а не иначе. Это производило на меня сильное впечатление и вынуждало пересмотреть собственные взгляды. Для чего я живу на свете?
Конечно, ради своего ремесла. Я впитывал актерство с молоком матери, любил его, был глубоко убежден (пусть это было и нелогично), что ради искусства можно пойти на все. Кроме того, это был единственный известный мне способ зарабатывать на жизнь. Чего же еще?
На меня никогда не производили особо сильного впечатления формальные школы этики. В свое время я вкусил их предостаточно — общественные библиотеки очень удобный вид отдыха для актера, оказавшегося на мели. Но потом я понял, что они так же бедны витаминами, как поцелуй тещи. Дай любому философу достаточное количество времени и бумаги, и он докажет тебе все, что угодно.
То же презрение я испытывал и к наставлениям, которыми так любят пичкать детей. По большей части это самая настоящая чушь, а то, что имеет хоть какой-то смысл, сводится к самой священной пропаганде прописных истин: «хороший» мальчик тот, который не будит маму по ночам, а «хороший» мужчина тот, кто имеет солидный банковский счет и в то же время не пойман за руку. Нет уж, увольте!
Даже у собак есть определенные нормы поведения. Каковы же они у меня? Как я веду себя, или, хотя бы, как я осмысливаю свое поведение?
«Представление должно продолжаться». Я всегда верил в это и жил этим… Но почему оно должно продолжаться? Особенно когда ты знаешь, что некоторые из них просто ужасны? А потому, что ты дал согласие участвовать в нем, потому что этого ждет публика, она заплатила за развлечение и вправе ждать, что ты выложишься на всю катушку. Ты обязан сделать это ради нее. Ты обязан сделать это также ради режиссера, менеджера, продюсера и остальных членов труппы, ради тех, кто учил тебя ремеслу, ради тех, кто бесконечными вереницами уходит в глубь веков — к театрам под открытым небом с сидениями из камня, и даже ради сказочников, которые, сидя на корточках, изумляли своими рассказами разношерстную толпу на рыночных площадях. Благородное происхождение обязывает.
Я пришел к выводу, что то же самое справедливо для любой профессии. «Око за око». «Строй на ровном месте и на должном уровне». «Клятва Гиппократа». «Поддерживай команду до конца». «Честная работа за честную плату». Такие вещи не нуждались в доказательствах; они были составной частью самой жизни — и доказывали свою справедливость, пройдя сквозь множество столетий, достигнув отдаленных уголков Галактики.
И вдруг я понял, что имел в виду Бонфорт. Если существовали какие-то основополагающие этические знания, которым оказались не страшны пространство и время, то они должны быть равно справедливы как для людей, так и для марсиан. Они оказались бы справедливыми на любой планете, вращающейся вокруг любого из солнц — и если люди не поведут себя в соответствии с ними, им никогда не завоевать звезды, потому что какая-нибудь более развитая раса низвергнет их за двурушничество.
Ценой экспансии являлась добродетель. «Не уступай ни в чем ни на йоту» было слишком узкой философией, чтобы она могла оказаться действенной на широких космических просторах.
Но Бонфорта никоим образом нельзя было назвать слепым поклонником мягкости и доброты. «Я не пацифист. Пацифизм — это сомнительного свойства доктрина, согласно которой человек пользуется благами, предоставленными ему обществом, не желая за них платить — да еще и претендует за свою нечестность на терновый венец мученика. Господин спикер, жизнь принадлежит тем, кто не боится ее потерять. Этот билль должен пройти!» С этими словами он встал и пересел на другое место в знак одобрения возможного применения силы в выяснении позиций и урегулирования разногласий, которое его собственная партия на съезде решительно отвергла.
Или еще: «Признавайте свои ошибки! Всегда признавайте ошибки! Ошибается каждый — но тот, кто отказывается признавать собственную ошибку, будет неправ всегда! Упаси нас бог от трусов, которые боятся сделать выбор. Давайте встанем и сосчитаем, сколько нас». (Эти слова прозвучали на закрытом собрании партии, но Пенни все же записала их на свой минидиктофон, а Бонфорт сохранил запись — у него вообще было очень сильно развито чувство истории — он тщательно сохранял все материалы. Если бы не это его свойство, мне почти не с чем было бы работать над ролью).
Я пришел к заключению, что Бонфорт — человек моего склада. Или, по крайней мере, такого склада, который я считаю присущим себе. Он был личностью, и ролью этой личности я гордился.