Роберт Хардман – Елизавета II. Королева мира. Монарх и государственный деятель (страница 76)

Но Королева, очевидно, получила отличное образование в двух областях. Одной из них была конституционная история, благодаря Генри Мартену, проректору Итона, расположенного по соседству. Сам выпускник Итона, в правление королевы Виктории он вернулся в свою школу в качестве преподавателя. Проработав в классах, где учились только мальчики, всю свою жизнь, Мартен на уроках частенько рассеянно жевал свой носовой платок и называл свою единственную ученицу-принцессу «джентльменом». Однако она оказалась образцовой ученицей, и наградой Мартену стало рыцарское звание, пожалованное ему королем в 1945 году в присутствии всей школы.

Другим предметом, которому было уделено особое внимание, для принцессы был французский. Мало того, что он оставался универсальным языком королевских домов и посольств Европы, он был необходим любому будущему правителю Канады с ее многочисленным франкоговорящим населением. Главной наставницей принцессы была виконтесса де Беллэйг, бежавшая в Англию с мужем и двумя маленькими сыновьями, когда началась Вторая мировая война. В то время как ее муж вступил в ряды Свободных французских сил генерала де Голля, Тони де Беллэйг начала обучать французскому языку дочерей Личного секретаря короля лорда Хардинджа из Пенсхерста. В 1941 году он рекомендовал ее королю и королеве как наставницу для принцессы Елизаветы и ее младшей сестры принцессы Маргарет. Благодаря этому обе девушки превосходно говорили на французском языке. Много лет спустя Тони де Беллэйг вспоминала, что ее старшая подопечная была «très naturelle[220]… с сильным чувством долга, смешанным с joie de vivre[221]».

Особой любовью к французскому языку и французской культуре в семье принцессы отличалась ее мать, королева Елизавета, а не король Георг VI. Отношения генерала де Голля с королем и премьер-министром Уинстоном Черчиллем в военное время даже в лучшие времена были достаточно колкими. Королева Елизавета, однако, всю жизнь превосходно общалась с генералом. Еще будучи герцогиней Йоркской, она была одновременно изумлена и шокирована во время своих первых визитов в Париж. «Просто отвратительно, – написала она домой после своего первого визита. – Женщины без штанов». Став Королевой, в 1938 году она укрепилась в своей любви к этому городу, когда сопровождала короля во время его государственного визита во Францию. Тогда на Эйфелевой башне развевался самый большой на тот момент флаг Великобритании, а французское правительство пригласило Королеву заранее выбрать отделку для королевских покоев. Не остался без внимания даже тот факт, что она была уроженкой Шотландии – в честь этого в Сену запустили «Лохнесское чудовище».

Два года спустя, после капитуляции Франции и эвакуации военных частей из Дюнкерка, большая часть Британии, включая короля, считала, что «нам лучше быть одним». Иначе думала королева, которая после падения Парижа выступала по радио, обращаясь к женщинам Франции на французском языке. Когда война закончилась, де Голль выразил ей свою благодарность. Став королевой-матерью, она с удовольствием регулярно приезжала во Францию летом на отдых и путешествовала по долине Луары и Провансу под крики: «Vive la reine!», вызывала слезы на глазах у сентиментальных мэров и однажды даже сыграла Марсельезу на губной гармошке.

Известна была ее манера произносить тосты – она высоко поднимала бокал в знак уважения ко всему, чем она восхищалась, а затем резко ставила его обратно, выражая осуждение в чей-то адрес.

– За де Голля! – неизменно звучало за обеденным столом в Кларенс-хаусе.

Марк Рош, на протяжении многих лет проработавший в Лондоне корреспондентом газеты Le Monde, франкоязычный биограф Королевы, говорит, что де Голль всегда чувствовал, что именно благодаря королеве Елизавете Лондон в годы войны был «сносным». Рошу также было достоверно известно, что королева-мать, никогда не проявлявшая особого интереса к футболу, настояла на тосте за французов, узнав об их победе над сборной Бразилии на чемпионате мира 1998 года.

– Она просто общалась с французами – и Королева поступает точно так же. Ей это дается без труда, – объясняет Рош.

Он отмечает, что Франция – одно из немногих мест, куда Королева отправлялась «на каникулы», иными словами – посмотреть лошадей в Нормандии.

– Это страна, в которой она побывала больше сердцем, чем рассудком, – говорит он.

И это чувство полностью взаимно, добавляет он. Он доходит даже до предположения о том, что королева-мать и Королева в реальности помогли Франции вновь обрести в послевоенные годы чувство чести. Ибо Рош считает, что дружба королевы с де Голлем и «Свободной Францией»[222] во многом способствовала укреплению той версии истории, которую предпочитают помнить во Франции, стараясь забыть о коллаборационистском режиме Виши маршала Петена.

Репутация Франции была подмочена.

– Это было очень неприятно, – говорит Рош. – Евреев депортировали, не дожидаясь требования немцев; гестапо было завалено доносами. Ужасный эпизод истории. Но Королева и королева-мать знали де Голля, и именно де Голль спас честь Франции. Королева помогла исправить репутацию Франции в годы войны. Возможно, она делала это подсознательно, но я думаю, именно за это старшее поколение так сильно любит ее.

Выбрав Францию для своего первого европейского визита и так часто бывая там впоследствии как официально, так и в частном порядке, утверждает Рош, Королева добилась уникального статуса в коллективной памяти французов.

Ее очарование распространяется и на молодое поколение, добавляет он. Как правило, французский офис Vanity Fair строго придерживается внутреннего правила (являющегося также источником национальной гордости), согласно которому франкоязычный выпуск журнала никогда не копирует англоязычную версию. Это правило было непринужденно нарушено, когда в июле 2017 года в газетных киосках появился выпуск с тем же портретом Королевы работы Энни Лейбовиц[223], который уже был опубликован в британских и американских выпусках. Заголовок, однако, был чисто французским: «La reine du cool».

Британские обозреватели постоянно подчеркивают, что решительно отказавшиеся некогда от собственной монархии французы с тех пор пытаются придать своим президентам некий королевский лоск. Бывший британский посол во Франции сэр Кристофер Маллаби сравнил это чувство с поведением тех, кто хочет что-то навязать другим, но «только не у меня дома».

– Французы считают, что монархия – великолепная организация для других, но не для них самих, – заявил он в 2014 году на семинаре Министерства иностранных дел по британо-французским отношениям. – Они – монархисты, но не для себя!

1957

После первого визита принцессы в 1948 году пребывание Королевы в 1957 году в Париже, куда она прибыла с первым государственным визитом в статусе монарха, получилось еще более бурным. Власти подсчитали, что толпы, собравшиеся вдоль реки, чтоб посмотреть на очередную ‘promenade sur la Seine’[224], стали многолюдными со времен коронации Королевы четырьмя годами ранее. Опять же, не последнюю роль сыграло ее умение бегло говорить по-французски.

– В голосе Ее Величества есть нечто такое, что глубоко трогает французов в целом, – писал впоследствии британский посол сэр Глэдвин Джебб в своей конфиденциальной депеше министру иностранных дел.

Когда она посетила Оперу, толпа стала такой большой и неуправляемой, что конная полиция была вынуждена обнажить клиники.

Самым поразительным аспектом визита, продолжал Джебб, стала реакция в faubourgs rouges – пунктах ее маршрута, симпатизировавших левым. В Лилле, тогдашнем «городе, населенном преимущественно рабочим классом», радушный прием на заводе «Рено» был омрачен лишь тем, что руководство «удерживало рабочих на расстоянии». Похожая ситуация была на текстильной фабрике в Рубо.

– Самым замечательным аспектом визита были бурные овации, которыми Королеву наградили рабочие, – доложил Джебб.

Это были последние дни недолговечной Четвертой республики, когда глава французского государства был относительно церемониальной фигурой.

Принимавший Королеву президент Рене Коти вскоре уступит место Пятой республике и ее президенту генералу де Голлю, получившему значительно расширенные полномочия. Во время своего государственного визита в Лондон в 1960 году генерал был очарован Королевой (и, как всегда, ее матерью). Позднее он назвал Виндзорский дом «единственной в мире законной монархией». Впрочем, хотя он и любил британскую королевскую семью, на правительство страны эта любовь не распространялась. Отношения Великобритании с Францией оставались явно прохладными на протяжении десятилетия, в течение которого генерал дважды накладывал вето на членство Великобритании в новом ЕЭС. Франция и Германия были доминирующими державами в ранние годы существования общего рынка (каковы, надо сказать, остаются и сегодня), Великобритания не могла вступить в эту организацию, пока во Франции был президент, твердо настроенный забаллотировать своего соседа по другую сторону Ла-Манша. Как ни нравилась ему лично Королева, де Голль не проявил любезность по отношению к ней и в Канаде, где будоражил толпы во франкоговорящем Квебеке, выступая на митингах сепаратистов с лозунгами: «Vive le Quebec libre!»[225] Все резко изменилось в 1972 году.