Роберт Ханс – Лаковая ширма (страница 10)

В комнате повисло молчание. Через некоторое время Дэн заговорил снова.

— Мой отец был здоровым, абсолютно нормальным человеком. Откуда мне было знать, что этот недуг у нас наследственный? Восемь лет назад Серебряный Лотос стала моей женой. Не думаю, что на свете есть много столь беззаветно преданных, так любящих друг друга супружеских пар, как наша. Если за мной утвердилась репутация довольно замкнутого человека, то лишь потому, что ничье общество не доставляло мне большего удовольствия, более глубокой радости, чем общество моей горячо любимой подруги.

И вот однажды — это было семь лет тому назад — жена нашла меня лежащим без признаков жизни на полу в спальне. Я очнулся, но мне было очень плохо. В моем воспаленном мозгу теснились странные образы. Я долго не решался, но, в конце концов, открыл жене правду: я признался, что мне представилось, будто я убил человека, причем испытывал при этом не ужас, а наслаждение. Я сказал, что, видимо, над моим родом тяготеет проклятие безумия, что ей не следует оставаться со мной, и что я приму все меры к тому, чтобы она скорее получила развод.

Дэн закрыл лицо руками. Судья Ди с глубоким состраданием смотрел на этого сраженного горем человека. Дэн постепенно справился с волнением и продолжил свой горестный рассказ.

— Она наотрез отказалась. Уверяла, что никогда меня не оставит — независимо от того, будут ли у меня еще подобные приступы или нет. Вполне возможно, что приключившееся со мной имеет совсем иную причину. Я, как мог, отговаривал ее, но когда она пригрозила, что в противном случае покончит с собой, я, жалкий слизняк, уступил... У нас еще не было детей, и мы договорились не обзаводиться ими в будущем. Мы надеялись, что взаимное увлечение литературой заменит нам те радости, которые приносят дети. Надеюсь, теперь вы понимаете, Ди, отчего я произвожу впечатление холодного и необщительного человека.

Судья молча кивнул. Да и что можно было сказать в ответ на эту ужасную исповедь? Дэн между тем продолжал.

— Четыре года назад приступ повторился, а еще через два года случился снова. В тот раз я впал в буйство, и жене пришлось насильно заставить меня проглотить успокоительное, чтобы предотвратить непоправимое несчастье. Ее преданность служила мне единственной поддержкой. И вот, четыре недели тому назад, я лишился и этого последнего утешения, ибо мной завладело наваждение — вот эта лаковая ширма.

С этими словами Дэн указал на высокую, покрытую красным лаком ширму, стоявшую за спиной Ди. Судья обернулся. Блики канделябров мерцали на ее резной поверхности.

— Встаньте и рассмотрите ее хорошенько, — проговорил судья, устало прикрывая глаза. — Сейчас я вам ее опишу. Я знаю на память каждую деталь.

Ди встал и подошел поближе. Ширма имела четыре створки, каждая из которых представляла собой выполненную на лаке картину с инкрустацией из зеленой яшмы, жемчуга и золота. Вещь была старинной работы, вероятно, ей было не менее двухсот лет. Судья, не оборачиваясь, вслушивался в шелестевший за его спиной почти бесстрастный голос:

— Четыре створки с картинами, которые символизируют, как принято, четыре времени года. На первой слева представлена весна. Вы видите молодого человека, сидящего в тени под сосной. Он задремал над книгой, и ему снятся юношеские сны. Пока мальчик-слуга готовит для него чай, ему в мечтах являются четыре девушки, но лишь одной суждено целиком завладеть его воображением.

Вторая створка посвящена лету жизни — времени надежд и амбиций. Юноша, теперь уже ставший взрослым мужчиной, направляется в столицу, где ему предстоит держать экзамен и получить важный пост. Он едет верхом в сопровождении слуги.

Третья створка — это осень, пора осуществления чаяний. Человек успешно сдал испытания и получил свое первое назначение. На нем официальное судейское облачение, он на колеснице и слуга держит над его головой большое опахало — знак высокого ранга. Проезжая мимо одного из домов, он видит на балконе четырех девушек из своих грез, и среди них — та, которую он мечтает назвать женой.

Внезапно Дэн умолк. Судья Ди подошел к четвертой, последней картине и стал ее с любопытством разглядывать.

— На четвертой панели представлена зима — время погружения в себя, время тихих радостей, пора, когда человеку свойственно подводить итог всему, что достигнуто. Картина посвящена наслаждениям, которые приносит супружеская жизнь, — продолжал Дэн.

Судья Ди увидел изображение пары влюбленных в роскошно убранных апартаментах. Они сидят, тесно прижавшись друг к другу. Одной рукой мужчина обнимает женщину за плечи, другой подносит к ее губам чашу. Ди повернулся было, чтобы занять прежнее место у столика, когда Дэн торопливо сказал:

— Погодите, я еще не закончил! Эту ширму я обнаружил в лавке древностей, вскоре после женитьбы. Я приобрел ее немедленно, хотя для этого мне многое пришлось отдать в залог, потому что цену запросили непомерную. И знаете, почему я это сделал? Дело в том, что эти картины в точности передают четыре решающие стадии моей собственной жизни.

Еще в юности, у себя на родине, я тоже видел во сне четырех девушек. Я тоже отправился в столицу и, проезжая мимо двухэтажного особняка, увидел тех четырех девушек — теперь уже наяву. Оказалось, что это дом бывшего префекта по имени У. И я действительно женился на его второй дочери — Серебряном Лотосе, девушке своей юношеской грезы! Эта ширма была для нас самым дорогим предметом из всего, чем мы владели, мы всюду брали ее с собой. Сколько раз мы сидели перед ней, отыскивая все новые и новые детали и вспоминая нашу встречу и нашу свадьбу.

Месяц назад, в один из угнетающе жарких дней, я велел слуге поставить бамбуковую лежанку здесь, в библиотеке, перед ширмой, поскольку в этой комнате всегда прохладный ветерок. Четвертая картина оказалась прямо напротив меня. И тут я сделал ужасное открытие — рисунок претерпел изменения! Теперь мужчина направлял в сердце женщины кинжал!

С удивленным восклицанием судья Ди наклонился, чтобы приглядеться повнимательнее. Да, действительно, в левой руке мужчины, обнимавшей плечи женщины, был направленный в ее грудь кинжал. Он представлял собой тонкую инкрустированную полоску серебра. Недоуменно покачивая головой, Ди вернулся на свое место у столика.

— Я не знаю, — продолжал Дэн, — когда именно произошло это изменение. В отчаянии я стал изучать это место на панели. Я подумал, что, может быть, мастер, когда наносил серебро, обронил тонкую полоску на невысохший лак, а когда свежий слой лака облупился, то полоска стала видна именно в этом злосчастном месте. Однако вскоре я обнаружил, что серебряная полоса была нанесена впоследствии и весьма неумело, потому что вокруг есть еле заметные царапины.

Ди кивнул. Он тоже это заметил.

— Я вынужден был прийти к единственно возможному заключению: я сам в припадке безумия, которое не оставило следов в моей памяти, внес это изменение. Из этого со всей очевидностью следовало, что в моем больном подсознании возникло намерение убить жену.

Дэн устало провел рукой по лицу. Он быстро поднял глаза на ширму и тотчас отвел взгляд.

— Ширма преследовала меня, словно наваждение, — продолжал он сдавленным голосом. — В последние недели мне несколько раз снилось, будто я убиваю жену. Это были жуткие, гнетущие кошмары, я просыпался после них в холодном поту. Мысли об этом не давали мне покоя ни днем, ни ночью, мне всюду мерещилась эта проклятая ширма... но я не осмеливался рассказать об этом жене. Она была готова вынести все, но только не то, что я, ее любящий муж, даже находясь в беспамятстве, могу покуситься на ее жизнь. Это разбило бы ей сердце.

Дэн смотрел прямо перед собой невидящим взглядом и долго молчал, затем, сделав видимое усилие, он заговорил своим обычным, суховатым тоном.

— Сегодня в полдень мы обедали в тенистом углу сада. Тем не менее мне было душно, я чувствовал какое-то раздражение и подумал, что, видимо, скоро у меня разболится голова. Я сказал жене, что пойду в библиотеку, просмотрю кое-какие документы и там же прилягу отдохнуть. Однако в библиотеке тоже оказалось душно. Мысли путались, и я никак не мог сосредоточиться. Тогда я решил пойти в спальню и прилечь там. Пройдемте со мной, я вам покажу, как все было.

Дэн встал, взял один из канделябров, и они вышли из библиотеки. Пройдя длинным коридором, они добрались до маленькой комнаты, пол в которой был выложен плитками красного мрамора. Оставаясь на пороге, Дэн объяснил, что это гардеробная его жены. Справа от входа находился туалетный столик полированного розового дерева с круглым серебряным зеркалом посередине, слева, напротив узкой двери, стояла низкая лежанка из плетеного бамбука, а в центре — изящный резной круглый столик эбенового дерева.

— На этом столе стояла ваза, которую я разбил, — заговорил Дэн. — Дверь налево ведет в миниатюрный сад, где есть пруд с золотыми рыбками. На бамбуковой лежанке обычно спит личная служанка жены. Лакированная красная дверь, что напротив вас, ведет в спальню. Подождите минуту.

Он вошел в гардеробную, достал из-за пазухи необычной формы ключ и отпер красную дверь. Оставив ее полуоткрытой, Дэн снова вернулся к порогу.

— Когда я в тот полдень вошел сюда, — продолжал он, — служанка спала, дверь в спальню была полуоткрыта, как сейчас, и последнее, что я запомнил, — это жена, лежащая обнаженной на постели. Она мирно спала на боку, одна ее рука была закинута за голову. Я мог видеть только ее прелестный профиль, нижняя часть тела была закрыта от меня, потому что она лежала, положив ногу на ногу. Волосы, которыми она так гордилась, были распущены, в них утопали ее плечи, длинные пряди свешивались с изголовья. Я только успел подумать, что сейчас подойду к ней, как у меня потемнело в глазах.