Роберт Грейвс – Белая Богиня (страница 2)
Но даже после того, как Александр Великий разрубил гордиев узел, совершив тем самым деяние, имеющее куда более серьезные моральные последствия, чем обыкновенно полагают, древний язык, не утратив своей чистоты, продолжал существовать в тайных культовых мистериях Элевсина, Коринфа, Самофракии и других, а когда они были уничтожены первыми христианскими императорами, этому древнему языку продолжали обучать и в поэтических школах Ирландии и Уэльса, и на шабашах ведьм[5] по всей Западной Европе. Трансформировавшийся в народную религиозную традицию, он чуть было не зачах на исходе XVII в., и хотя магические по своему воздействию стихи создаются до сих пор, даже в индустриальной Европе, они всегда оказываются скорее плодом вдохновенного, почти безумного возвращения к подлинному праязыку, словно во время чуда на Пятидесятницу – когда апостолы «исполнились Духа Святого и начали говорить на иных языках, как Дух давал им провещевать», – чем усердного овладения его грамматикой и словарным составом.
Обучение английской поэзии на самом деле должно начинаться не с «Кентерберийских рассказов», не с «Одиссеи», даже не с Книги Бытия, а с «Песни Амергина», древнего кельтского календаря-алфавита, дошедшего до нас в нескольких намеренно искаженных вариантах и кратко суммирующего исконный поэтический миф. Я могу предложить такую предварительную реконструкцию текста:
К сожалению, несмотря на присутствие в христианстве сильного мифического элемента, слово «мифический» постепенно стало синонимом «фантастического, абсурдного, исторически недостоверного», хотя фантазия играла незначительную роль в развитии греческих, латинских, палестинских, да и кельтских мифов до тех пор, пока говорившие на нормандском диалекте французского языка труверы не расцветили и не обогатили их множеством несерьезных деталей, превратив в рыцарские романы. Мифы представляют собой убедительные свидетельства древних религиозных обрядов и практик, и мы, безусловно, можем полагаться на них как на исторические данные, если научимся понимать их язык и примем во внимание ошибки переписчиков, сделанные при их фиксации, ложные прочтения забытых ритуалов, а также сознательные искажения, внесенные в них ради утверждения новой политики и морали. Разумеется, некоторые мифы сохранились в куда более первозданном виде, чем другие; так, «Мифы» Гигина, «Библиотека» Аполлодора и древняя часть сказаний, вошедших в валлийскую книгу «Мабиногион», представляют собой значительно более простое чтение, нежели обманчиво незамысловатые хроники Книги Бытия, Исхода, Книги Судей и Книги пророка Самуила. Возможно, величайшая сложность при решении этих мифологических проблем заключается в том, что
и что знать имя божества, почитаемого в конкретный исторический период в конкретном месте, далеко не столь важно, как знать природу жертвоприношения, коего требовал бог или богиня. Магические способности тех или иных богов подвергались постоянной переоценке и пересмотру. Например, греческий бог Аполлон, по-видимому, изначально был демоном Мышиного братства в доарийской тотемистической Европе; постепенно, силой оружия, шантажа и обмана, он поднимался в божественной иерархии, пока не сделался покровителем музыки, поэзии и искусств и, наконец, по крайней мере в некоторых областях, даже потеснил своего отца Зевса и узурпировал его верховную власть над Вселенной. В кельтских местностях его отождествляли с Беленосом, богом света и интеллектуальных способностей. Иудейский Иегова имеет еще более сложную историю.
«А зачем сейчас вообще нужна поэзия? В чем ее смысл?» – вопрос, нимало не утративший своей остроты оттого, что его с вызывающим видом то и дело задают болваны и на него с извиняющимся видом то и дело отвечают глупцы. Смысл поэзии – в призывании, заклинании музы, согласно религиозному ритуалу; поэзия нужна, ибо дает возможность ощутить одновременно восторг и ужас, возбуждаемый присутствием музы. А сейчас? Смысл и назначение поэзии сегодня остаются прежними; изменилось лишь ее конкретное использование. Если раньше поэзия служила предостережением мужчине и обязывала его жить в гармонии с окружающими его созданиями, которых надлежало ему считать своею семьей, кровными родственниками, покоряясь желаниям госпожи, хозяйки дома, то теперь она служит упреком мужчине, не внявшему предостережениям, перевернувшему все в доме вверх дном своими пагубными экспериментами в философии, науке и промышленности и навлекшему несчастья на себя и свою семью. Современная цивилизация обесчестила важнейшие символы поэзии. Змея, лев и орел ныне потешают публику в цирке, быка, лосося и вепря закатывают в консервные банки, на скаковых лошадей и борзых делают ставки на ипподромах и стадионах, а священная роща отправилась прямиком на лесопильню. Ныне Луну пренебрежительно называют потухшим спутником Земли, а женщин именуют «вспомогательным административным персоналом». Ныне за деньги можно купить почти все, кроме истины, и почти всякого, кроме одержимого истиной поэта.
Браните меня, если угодно, лисом без хвоста[8]; я никому не служу и выбрал местом своего обитания окраину горной деревушки на острове Мальорка, католической, но антиклерикальной, жизнь в которой по-прежнему подчиняется древнему земледельческому циклу. Поскольку хвоста, то есть соприкосновения с урбанистической цивилизацией, я лишен, все, мною написанное, поневоле воспринимается как нечто извращенное и ненужное теми из вас, кто до сих пор согласен на роль винтика в промышленной машине, – непосредственно, если вы – рабочий, управляющий, торговец или рекламный агент, или опосредованно, если вы – чиновник, издатель, журналист, учитель или сотрудник широковещательной корпорации. Если же вы – поэт, то для вас принятие моей исторической грамматики мифа будет равносильно признанию в неверности богине, – ведь вы выбрали свою профессию, польстившись на обещание работодателей обеспечить вам стабильный доход и досуг, чтобы в свободное от исполнения профессиональных обязанностей время оказывать обожаемой вами богине ценные услуги. Кто я такой, спросите вы, чтобы предупреждать вас: богиня требует или предаться ей безраздельно, или позабыть о ней вовсе? Но неужели я предлагаю вам бросить работу и, за недостатком капитала, осесть на маленьком клочке земли, превратиться в буколических пастухов на отдаленных, устроенных по старинке фермах, подобно Дон Кихоту, который не смог примириться с необходимостью жить в современном мире? Нет, отсутствие хвоста не позволяет мне давать практические советы. Я осмелился только рассмотреть проблему в историческом освещении, а как вы примиритесь с существованием богини, меня не касается. Я даже не уверен, что поэзия – ваш осознанный выбор.
Глава первая
Поэты и менестрели
С тех пор как мне исполнилось пятнадцать, поэзия стала моей главной жизненной страстью и я совершенно сознательно никогда не предпринимал ни одного начинания и не вступал ни в какие отношения, которые противоречили бы поэтическим принципам, чем заслужил репутацию эксцентрика. Проза давала мне средства к существованию, однако прозу я сочинял, чтобы обрести утонченную чувствительность к принципиально иной по своей природе поэзии, а выбираемые мною темы всегда были связаны с важными поэтическими проблемами. Сейчас мне шестьдесят пять, и меня по-прежнему занимает парадокс: как это, несмотря на все гонения, поэзия умудрилась выжить в современном цивилизованном мире? Хотя писание стихов и признают профессией, его не преподают в высших учебных заведениях, а его совершенство неизмеримо никакими критериями, сколь бы приблизительны они ни были. «Поэтами рождаются, а не становятся». Отсюда неизбежно следует вывод, что природа поэзии слишком таинственна, чтобы стать предметом строго научного анализа, и что она представляет собой тайну даже бóльшую, нежели королевская власть, поскольку королями не только рождаются, но и становятся. А в отличие от поэзии, слова покойного короля, произноси их хоть в церкви, хоть в кабаке, мало кого волнуют.
Этот парадокс можно объяснить высоким официальным статусом, который почему-то до сих пор ассоциируется в равной степени и с поэтом, и с королем. Кроме того, поэзия, презирая и отрицая всякий научный анализ, вероятно, берет начало в некоей магии, а магия пользуется сомнительной славой. Наши знания о европейской поэзии, по сути, действительно основаны на магических принципах, рудименты которых на протяжении веков составляли строго хранимую тайну эзотерических культов, однако в конце концов эти принципы были искажены, подвергнуты сомнению и забыты. Ныне лишь в редких случаях поэтам, стремящимся вернуться к духовным истокам, удается наделить свои строки магической силой, как это бывало в древности. Обыкновенно же современное стихосложение напоминает фантастические и заранее обреченные на неудачу эксперименты средневекового алхимика, который тщится превратить низкие металлы в золото, с тою только разницей, что алхимик, по крайней мере, узнавал чистое золото, когда видел и осязал его. Истина в том, что золото можно выплавить лишь из золотой руды, а стихи – лишь из настоящей поэзии. Эта книга посвящена обретению утраченных основ поэтической традиции и властвующим над ними живым принципам поэтической магии.