Роберт Говард – Загадка золотого кинжала (страница 76)

Джон Торнтон нес трехфунтовый кусок окорока и остаток муки, фунта на полтора. Бекон хранили на самый черный день, когда нужда совсем прижмет, и решительно избегали даже трогать его. Однако Бертрам Корнелл глядел на него голодными глазами и думал голодные мысли. И однажды ночью, пока товарищи его забылись тяжелым сном изнеможения, он развязал мешок Торнтона и вытащил бекон; а потом до самого утра помаленьку – чтобы не навредить себе непривычным количеством пищи – рвал его зубами, и жевал, и глотал кусок за куском, пока не подъел все дочиста.

В тот день он постарался скрыть приобретенную ночью силу и прикидывался самым слабым из всех. А день выдался тяжелый; Джон Торнтон все время отставал и часто садился отдохнуть. Но к вечеру они одолели еще одну гору и с ее склона разглядели внизу неширокую речную долину; она тянулась в восточном направлении, в восточном! Там, там лежал Клондайк, там спасение! Еще несколько дней, если только удастся прожить их, и они придут к белым людям и запасам еды.

Вечером, когда голодные путники сгрудились у огня, с жадностью ожидая кормежки, Билл Хайнс раскрыл мешок Торнтона, чтобы достать немного муки. И тут же все заметили отсутствие окорока. Глаза Торнтона расширились от ужаса, а Хайнс уронил мешок и зарыдал. Тут Ян Йенсен вытащил свой охотничий нож и заговорил. Голос его звучал тихо, сипло, чуть громче шепота, но каждое слово срывалось с его губ медленно и веско.

– Друзья, это – убийство. Этот человек спал рядом с нами и честно делил все тяготы. Когда мы разделили еду по весу, каждый из нас нес на спине жизнь своих товарищей. И этот человек также нес наши жизни. Это был знак доверия, великого, священного доверия. Он его не оправдал. Сегодня, когда он начал отставать, мы думали, что он устал. Мы ошибались. Глядите! Он съел то, что было общим, на чем держалась наша жизнь. Если это не убийство, то что же? А за убийство положено наказание. Одно-единственное. Прав ли я, друзья?

– Да! – воскликнул Билл Хайнс; Бертрам Корнелл промолчал. Такого поворота дела он не ожидал.

Ян Йенсен занес свой длинный нож для удара, но Корнелл схватил его за запястье.

– Дайте мне сказать! – потребовал он.

Торнтон с трудом поднялся на ноги и сказал:

– За что я должен умирать? Это несправедливо. Я не ел окорок. И потерять его не мог. Как это объяснить, не знаю. Но я клянусь всем святым, именем Господа, что я не прикасался к окороку и не пробовал его!

– Если у тебя хватило подлости съесть его, хватит и на то, чтобы солгать сейчас, – настаивал Йенсен, нетерпеливо трогая пальцем лезвие ножа.

– Оставь его в покое, говорю тебе, – угрожающе процедил Корнелл. – Мы не видели, как он ел. Мы ничего об этом не знаем. И учти, я не останусь в стороне, если ты затеешь убийство. Ведь есть шанс, что он невиновен. Такой шанс – не пустяк. Не смей карать человека, если не уверен!

Разозленный датчанин засунул клинок в ножны, но час спустя, когда Торнтон что-то хотел сказать ему, повернулся спиной. Билл Хайнс тоже отказался поддерживать разговор с несчастным, а Корнелл, устыдившись той вспышки добра, которая с ним случилась (впервые за многие годы), подчеркнуто избегал его.

На следующее утро Билл Хайнс собрал всю провизию, какая осталась, и заново разделил ее на четыре части. Из доли Торнтона он вычел часть, соответствующую бекону, и разложил по трем другим кучкам. Все это он проделал молча, его действия были достаточно красноречивы сами по себе.

– И пусть он сам несет свою жратву, – проворчал Йенсен. – Если захочет сожрать все сразу, пусть жрет, на здоровье!

Что перетерпел Джон Торнтон в последующие дни, знает лишь сам Джон Торнтон. Мало того, что товарищи отворачивались от него с омерзением на лицах, над ним тяготело обвинение в самом черном и презренном из преступлений – в предательстве. Кроме того, имея меньше еды, чем остальные, он вынужден был не отставать, чтобы не погибнуть. Когда он доел все до последней щепотки, у других еще оставался запас на два дня. Тогда он срезал кожаный верх со своих мокасин, сварил кожу и съел. Днем он жевал кору, срезанную с ветвей ивы, рот его распух и воспалился, боль доводила его до безумия. Так он и тащился вперед, шатаясь, падая, ползя на четвереньках, почти все время в бреду.

Но вскоре и остальным путникам пришлось взяться за мокасины и кору молодых побегов. К этому времени они прошли далеко вниз по берегу потока, здесь он стал намного шире и превратился в небольшую реку. В отчаянии стали они подумывать, не связать ли плот из выброшенных на берег бревен – но он получился бы слишком шатким. И тут они неожиданно наткнулись на индейское стойбище. Оно состояло из дюжины вигвамов, и эти индейцы никогда прежде не видели белых людей. Их встретили ливнем стрел.

– На реку гляньте! – крикнул Йенсен. – Там каноэ! Если захватим их – спасемся! Мы должны их захватить!

Они побежали к берегу, шатаясь как пьяные, индейцы с улюлюканьем помчались за ними по пятам. Вдруг из-за дерева, росшего поодаль, появился воин в кожаных штанах, с длинным копьем в руке. Он вскинул копье, перехватил поудобнее и точным броском послал его вперед. С резким свистом пролетело копье и попало в цель. Костяной наконечник угодил в бедро Торнтону и застрял глубоко. Джон дернулся, пошатнулся и ничком рухнул наземь. Хайнс и Йенсен, бежавшие сразу на ним, обогнули его справа и слева, не останавливаясь.

Вот тут-то и случилось чудо. Дух Добра распахнул свои крыла в груди Бертрама Корнелла. Не задумываясь, подчиняясь лишь душевному порыву, он рванулся к двоим бегущим и схватил их за руки.

– Вернитесь! – хрипло выкрикнул он. – Унесите Торнтона к лодкам! Я задержу индейцев, пока вы не столкнете лодки в воду!

– Пусти! – зарычал датчанин, нащупывая нож на поясе. – Я не коснусь этого пса, хоть убей!

– Бекон украл я. И я его съел. Ну, теперь пойдешь? – Корнелл увидел, что они засомневались. – Надеждой на спасение в Судный день клянусь: я его украл!

Стрелы посыпались на них градом.

– Поторопитесь! Я их задержу!

В мгновение ока двое, спотыкаясь, уже волокли раненого к берегу, где стояли лодки. А Бертрам Корнелл, повернувшись к ним спиной, ждал. Удивленные его поведением, индейцы заколебались и остановились; Корнелл, поняв, что так сможет протянуть время, не шелохнулся. Тогда нападающие взялись за луки. Целый залп стрел обрушился на него.

С полдюжины костяных острий вонзились в его грудь и ноги, одна чиркнула по шее. Но он стоял прямо и твердо, будто статуя. Воин, который ранил Торнтона, подошел к нему сбоку, и они сошлись в схватке. Тогда остальные мужчины племени налетели на него, как воинственная волна.

Корнелл бился с противником, когда услышал крик Яна Йенсена, доносившийся от реки, и понял, что его товарищи в безопасности. Тогда он разошелся вовсю. В первый раз за свою жизнь бился он за правое дело – и в последний. Но, когда все было кончено, индейцы отшатнулись в суеверном ужасе. Потому что рядом с пришельцем лежал их вождь и шестеро соплеменников.

Хотя жил он бесчестно, однако умер как человек храбрый и раскаявшийся, исправляя содеянное зло. И тело его не подверглось бесчестию. За то, что сражался бесстрашно и сумел убить их вождя, индейцы почтили его воинским погребением. А поскольку люди они простые и никогда раньше не видали белых людей, то в последующие годы и вспоминали о нем, как о «странном чужом боге, который спустился с неба, чтобы умереть».

Гай Бутби

Всадник с головой

– В высшей степени очаровательное место, а дома прекраснее я не видал во всем Буше[105], – сказал я. – Ты, должно быть, чудом стал обладателем этой фермы.

Была чудесная лунная ночь, и мы с Джимом Спайсером сидели на веранде фермы Варрадуна в западной части Нового Южного Уэльса. Полчаса назад часы пробили десять, и спустя пятнадцать минут миссис Спайсер пожелала нам доброй ночи и удалилась спать. Услышав, что я еще не слишком устал, ее муж предложил мне взять трубку и грог и переместиться на веранду, где мы могли спокойно поговорить о добрых старых временах, никому не мешая. Я только что прибыл из Мельбурна, и поскольку мы не виделись более трех лет, легко можно представить, сколь многое нам надо было сказать друг другу. Несколькими годами ранее мы вместе работали на ферме в Квинсленде, дважды перегоняли скот в одной команде и не раз пытались вместе ухватить удачу за хвост на золотых приисках. Потом он получил место управляющего на большой ферме на далеком Западе, а я решил покончить с бушем и отправился на юг, чтобы осесть в Мельбурне и вести дела непримечательной мелкой компании, которую я унаследовал от отца. Так что можно представить мое удивление, когда однажды утром я получил письмо от своего старого товарища, сообщавшее, что он женился и приобрел имение на реке Варрадуна. В заключение он писал, что если я хочу отдохнуть и меня не пугает долгое путешествие в столь отдаленную местность, то он не только примет меня со всем радушием, но и будет весьма благодарен, если я помогу ему разгадать тайну, которой на момент написания письма он был совершенно сбит с толку. Что это была за тайна, он не объяснял.

Как известно всему Бушленду, несмотря на то, что через Варрадуну проходил прямой скотоперегон на Западный Квинсленд, она оставалась самым недоступным местом на всем великом островном континенте. Для начала вы должны проехать четыреста миль по железной дороге, потом сверх этого двести миль в экипаже, который привезет вас в поселок Яррапанья, образованный четырьмя домами, стоящими на слиянии рек Варрадуна и Солтбуш. В поселке можно раздобыть лошадь и верхом проделать оставшийся путь – еще более ста миль. Даже в самое благоприятное время года это было весьма утомительное путешествие, а когда начиналось половодье, или, наоборот, летом, когда воды не было вовсе, оно становилось по-настоящему опасным. Однако в награду за то, что вы преодолели все тяготы пути, когда вы наконец-то доберетесь до фермы, то получите самый сердечный прием, какой только можно получить в Буше. Само по себе имение довольно большое и уж точно лучшее в этой местности. Аккуратный деревянный дом, типичный для Буша, крытый черепицей, со всех сторон окружала веранда. Дом был построен на склоне холма, и из него открывался вид на равнину, пролегавшую между рекой и горами. Дальше на севере, где горы расступались, пропуская реку, был узкий перевал, через который проходили все гуртовщики, перегонявшие скот из Квинсленда на юг. Южнее начинались плотные заросли акации, которые полностью покрывали холмы до самого горизонта. На западе, за рекой находилась ферма Ярка, простиравшаяся на тридцать миль. В то время, о котором пойдет речь, там проживал ближайший сосед Джима – достопочтенный Мармадьюк Чадфилд, юный англичанин, который после того, как неоднократно предоставил своей семье возможность во всей красе изучить легкомысленность его характера, был отправлен в Австралию в надежде на то, что тяжелая работа и скудное материальное обеспечение сделают из него степенного и уважаемого колониста.