Роберт Говард – Загадка золотого кинжала (страница 61)
Сегодня ему тоже угрожала пытка оперой. Так что в библиотеке он засиделся до вечера, конечно, по делам службы – но отнюдь не случайно.
– Значит, злодею-знаменосцу лет двадцать восемь – двадцать девять, – признал инспектор. – И что из этого следует?
– Ничего особенного. Просто это единственное место в трагедии, где кто-то называет свой возраст. И обращается «молодой человек» – к кому? К бестолковому шалопаю Родриго, а отнюдь не к «юному лейтенанту» Кассио.
– Постойте-ка… – Ледоу заглянул на первый разворот. – Все верно: «Кассио, его лейтенант». Сейчас вы мне, наверно, скажете, что это звание соответствует не армейскому субалтерну, а полковнику?
– Затрудняюсь подыскать ему точное соответствие, но, во всяком случае, старший офицер.
– За тридцать, наверно, – согласился инспектор. – Совсем старик, нечего сказать.
– Кассио – немногим за тридцать, возраст Гамлета… и Иисуса Христа, хотя это сравнение вряд ли к месту. А генералу – сильно за тридцать, может быть, даже около сорока… Как бы там ни было, все они друг другу более-менее ровня, даже по меркам шекспировского века. Зрелые, миновавшие молодость мужчины, ветераны многих битв. В полной силе, на взлете карьеры.
– То-то ему и обидно, – пробормотал Чарльз Ледоу. Он уже оставил иронический тон, слушал внимательно.
– Кому из них?
– Да Яго же, конечно. Его ведь как бывшего эмигранта в чине не повышают, наверно. Испанец… Испания в те годы с Венецией случайно не воевала?
Этот вопрос неожиданно смутил Брауна-Смита. Инспектор протянул было своему другу томик Шекспира, но тот виновато развел руками.
– У старины Вильяма мы на это ответа не найдем. Отелло должен был жить лет за сто до написания «Отелло»… другое дело, что он
– О, тогда все понятно. Учились в школе, читали. «Непобедимая армада», бесстрашный сэр Уолтер и прочие дочери Монтесумы[56]. Всех Монтесум, сколько их там ни было. («Два» – тихо подсказал Браун-Смит.) Конечно, испанский эмигрант Яго – коварный злодей, враг всех «наших». Готовый со свету сжить и честного простодушного мавра, и известного своей ученостью юного венецианца Кассио… даже если он не такой юный, как кажется.
– И не такой венецианец, – вскользь заметил библиотекарь. – Все они эмигранты: мавр, испанец, флорентиец… это я про Кассио. Акт первый, сцена первая, страница тоже первая. Реплика – сейчас посмотрю – четвертая.
– Как сказала одна девочка, «все страньше и страньше». А у Флоренции какие отношения с тогдашней Венецией были?
– Традиционно лучшие, чем, например, с Генуей, потому что хуже просто некуда. Но достаточно сложные, чтобы допускать возможность своей игры. Всегда.
– Та-ак… – Инспектор Ледоу откинулся на спинку кресла. – Продолжайте, задержанный.
– Вот ей-богу, не знаю, сэр, – Браун-Смит подпустил в голос интонации кокни[57], – я ведь, это, имею право против самого себя не свидетельствовать, нет? Ну, чтобы мои слова никакой легавый мне во вред не использовал, если чего.
– Вы сейчас не приведены к присяге, задержанный. Ваши слова все равно не имеют юридической силы. Как видите, я их даже не записываю. Но когда вы повторите свои показания перед судом, то в ходе этого же заседания будет оглашен и мой рапорт. А вот он как раз очень даже может повлиять на решение судьи: в вашу пользу или… Так что советую не упрямиться. И не злить детективную полицию в моем лице.
– Слушаюсь, бвана-сахиб![58] Что именно продолжать?
– Пока что мы всего лишь выяснили неуместность определений «пожилой генерал» и «юный лейтенант». Остальное еще в силе – но даже не мечтайте, что я могу забыть случайную обмолвку. Свидетельствую: когда речь зашла о дворце, где душили Дездемону, ваш голос дрогнул, после чего вы постарались сменить тему. Извольте объясниться!
– Сию минуту, бвана. Перехожу к формулировке «генерал душит свою жену». Собственно, зачем мне-то переходить: пусть Шекспир-сахиб сам отдувается. Акт пятый, сцена вторая. Та самая, в которой Отелло… гм, душит Дездемону. Но чуть позже, когда приходит ее камеристка Эмилия, она же жена Яго.
Чарльз Ледоу зашелестел страницами.
– Где?
– Вот здесь. Они говорят, говорят – и вдруг Эмилия слышит стон в соседней комнате. Дайте-ка мне: такие свидетельские показания лучше зачитывать вслух.
Библиотекарь взял из рук инспектора книгу, нашел нужную строчку – и с выражением продекламировал:
Дездемона
Эмилия
Дездемона
На долгую минуту в библиотечном зале повисла пауза, которую не нарушило даже требовательное уханье сычика.
Ледоу внимательно перечитал процитированные строки своими глазами. Перевернул еще несколько страниц. И только после этого поднял взгляд.
– Однако! Теперь я понимаю, почему этот эпизод всегда опускают.
– И что бы сказал в данном случае коронерский суд?[59]
– Разумеется, определение «Смерть из-за естественных причин» исключено, но совсем не обязательно вердикт гласил бы «Предумышленное убийство». Хотя, скорее всего – да. Вот только звучал бы он так: «Предумышленное убийство, совершенное неизвестным лицом или группой лиц».
– На самом-то деле Отелло свою жену, конечно, закалывает кинжалом, – начал было Браун-Смит. – Но со времен Кина…[60]
Инспектор поднял ладонь, как бы останавливая дальнейшие объяснения.
– Благодарю вас, задержанный. В самом деле, Грегори: библиотечная служба со своей частью расследования справилась блестяще – а вот теперь настало время действовать детективной полиции. Итак, что мы имеем? За несколько минут до этого Отелло обвиняет свою юную жену в измене, затем в ярости хватает ее за горло – но не душит. После чего произносит странную фразу: «Хоть я жесток, но жалость не чужда мне: я не хотел бы длить твои мученья. Так. Так». Вы хотите сказать, что по Шекспиру он в эти мгновения наносит ей удар кинжалом? Возможно. Но не исключен и другой вариант: Отелло оставляет несчастную наедине с кинжалом – и с ее совестью. Согласны?
Библиотекарь задумчиво кивнул.
– Следуем далее. Генерал открывает дверь Эмилии, возвращается с ней в дом – и тут они оба слышат из спальни стон. Вбежав туда, видят окровавленную Дездемону. Тут, конечно, мало что можно сказать, не имея данных экспертизы: направление удара, глубина его… количество ран… Да, безусловно, иногда даже две колотые раны не исключают возможность самоубийства – но вот три делают его крайне маловероятным. Ладно, примем как факт, что их никто не рассматривал внимательно и даже не считал. Но служанка четко расслышала последние слова умирающей и готова повторить их перед любым судом. Вот ее диалог с генералом. – Ледоу снова склонился над книгой. – «Кто мог ее убить? – Увы! Кто знает? – Она сказала, что не я. Не так ли? – Да, я должна свидетельствовать правду». После чего Отелло вдруг признается в убийстве, можно сказать, настаивает на нем. Женщина кричит, сбегаются остальные свидетели… Дальше происходит тяжкая и запутанная сцена со множеством противоречивых утверждений, взаимных обвинений, присутствующие постоянно перемещаются, меняются местами. Результат закономерен: две попытки ножевых ударов, один удар как таковой – и побег. Ладно, ладно, не ножевых, а шпажных, но дела это не меняет. Вокруг мертвого тела толпятся пять человек, место происшествия, судя по всему, плохо освещено: ночь, спальня и холл перед ней, едва ли кто-то зажег светильники – во всяком случае, из свидетельских показаний это не следует… По-видимому, там горит всего пара свечей. Правда, на дворе полнолуние, однако вряд ли это так уж улучшает видимость внутри помещения. В итоге мертвых тел оказывается два – но при таких обстоятельствах я вообще не рискнул бы утверждать, кто, на каком этапе поножовщины и каким оружием нанес Эмилии смертельную рану. Самое же главное – о предыдущей ране или ранах все попросту думать забыли…
– Вы полагаете… самоубийство? – бесстрастно поинтересовался Грегори Браун-Смит. Его это предположение явно не повергло в шок.
– Во всяком случае, это первоочередная версия. Убийства никто не видел, а вот признание в самоубийстве слышали двое. Предсмертным же свидетельствам положено верить, если они не опровергаются совсем уж убедительными фактами или другими свидетельствами… Причина, по которой Отелло мог взять вину на себя, у вас вопросы вызывает?
– Нет, – коротко ответил библиотекарь. Потом он сделал нечто странное: надвинул рукав пиджака на тыльную сторону левой кисти. Впрочем, странность эта тут же прояснилась, когда Браун-Смит протянул руку сычику – и Сангума без колебаний вскочил на нее, как на древесный сук. Крохотные, но острые коготки заскребли по плотной ткани.