Роберт Говард – Загадка золотого кинжала (страница 52)
А после, к изрядному изумлению Мэттью, Томас начал куда-то уходить в одиночку. Как правило, братья с базара возвращались вместе; но случилось так, что Томас, когда приходило время ехать домой, исчезал, и Мэттью приходилось отправляться одному. Три раза он возвращался очень поздно и с извинениями. Чем дальше, тем чаще он оправдывал свои отлучки вечерними поездками по базарным делам, оставляя брата в одиночестве. Сначала Мэттью встревожился, потом испугался. И когда он обнаружил, что Томас, отправляясь на таинственную вечернюю прогулку, принарядился, Мэттью бросило в холодный пот, и он осмелился высказать ужасное подозрение:
– Он завел женщину!
Он оглядел удобную гостиную, представляя, что будет, если Томас приведет сюда жену. Она, конечно, захочет все здесь изменить – женщины всегда так. Скажет, что от сигар воняют занавески, и запретит подавать выпивку до вечера. И конечно, она предъявит права на его личное кресло! Перспективы ужасали.
«Кто же это может быть?» – раздумывал Мэттью, и ужас его был так силен, что сигара его потухла, а грог остыл.
Томас вернулся домой с сияющими глазами и торжественной миной. Он налил себе выпить и воцарился в своем любимом кресле.
– Мэттью, братишка! – сказал он в самой торжественной манере. – Мэттью, не сомневаюсь, что люди никак не могут понять, как же мы с тобой так и не устроили супружескую жизнь.
Мэттью печально покачал головой. Что-то должно было случиться.
– Супружество, Томас, – слабо отозвался он, – супружество – не та вещь, которая может случиться со мной.
Томас понимающе махнул рукой.
– Совершенно верно, Мэттью, совершенно верно, – сказал он. – Конечно, мы были слишком молоды, чтобы думать о таких вещах до… до недавнего времени. Мужчина не должен о таком думать, пока не повзрослеет и не станет достаточно благоразумным.
Мэттью угрюмо отхлебнул из своего бокала.
– А сам ты об этом подумываешь, Томас? – спросил он.
Томас раздулся от гордости и важности, став неуловимо похожим на огромную лягушку.
– Я намереваюсь кое о чем объявить, Мэттью, – сказал он, – объявить, что собираюсь повести к алтарю миссис Уолкиншоу…
– Что, хозяйка «Пыльного Мельника»? – воскликнул Мэттью, вспомнив известный в городке постоялый двор.
– Миссис Уолкиншоу, будущая миссис Погмор, – конечно, владелица этого заведения, – ответил Томас. – Да, именно она!
– Ну-ну! – сказал Мэттью. – Ах, все верно. – Он бросил на брата хитрый погморовский взгляд. – Надо полагать, у нее неплохо набита мошна – так, Томас? Он был зажиточным человеком, ее первый муж.
– Не сомневаюсь, что будущая миссис Томас Погмор сможет принести неплохое состояньице, Мэттью, – с большим самодовольством сказал перспективный жених. – О-чень неплохое состояньице. И то, что оставил покойный мистер Уолкиншоу, и то, что она сама скопила, и деньги, вложенные в дело, а их, надо сказать, немало.
– И никаких иждивенцев, думаю, – отметил Мэттью.
– Никаких, – сказал Томас. – Нет, очень удобно не сомневаться в этом. Я… я бы не перенес кучи… детишек в этом доме.
Мэттью посмотрел на него еще раз и снова вздохнул.
– Ну, конечно, все изменится… – начал он.
Томас примирительно поднял руку.
– Не для тебя, Мэттью! – сказал он. – Не настолько. Будущая миссис Томас Погмор знает, что половина всего здесь – твоя. Мы только купим еще одно кресло и поставим его вот тут, между нашими.
– Ну конечно, она знает, каковы мужчины – ведь она содержит бар, – сказал Мэттью, слегка успокоившись. – Не хотелось бы ни чтобы здесь что-то меняли, ни пытались изменить мои привычки.
Мистер Томас Погмор дал понять, что все останется по-старому, и направился в постель, мурлыкая под нос веселую мелодию. Он был в заметно хорошем настроении – и оставался в нем несколько недель, пока миссис Уолкиншоу, красивая черноглазая вдова лет сорока пяти, иногда заезжала к братьям на чашку чаю, возможно, чтобы лучше познакомиться с будущим жилищем. Она была бодрой и жизнерадостной дамой, и Мэттью решил, что у Томаса хороший вкус.
А потом наступил вечер, когда Томас вернулся домой раньше, чем обычно, вошел в гостиную в подавленном настроении, упал в кресло и застонал. А то, что он забыл плеснуть себе горячительного, натолкнуло Мэттью на мысль, что Томас в очень-очень плохом состоянии.
– В чем дело, Томас? – осведомился младший из близнецов.
Томас застонал еще громче.
– Дело! – воскликнул он в конце концов, сделав могучее усилие и прибегнув к помощи графина и сигар. – Дело в сделке, Мэттью. Осмелюсь сказать, – продолжил он после того, как выпил рюмочку, скривившись, будто ее содержимое было горьким, как хина. – Осмелюсь сказать, что есть множество пословиц о ветрености и хитрости женщин. Но, разумеется, не имея ровным счетом никакого опыта обращения с ними, я был, можно сказать, безоружен.
– То есть она обвела тебя вокруг пальца, Томас? – спросил Мэттью.
– Самым жестоким образом! – вздохнул Томас. – Никогда больше не поверю этому коварному полу!
Мэттью выдохнул несколько колец бледно-голубого дыма, прежде чем задать следующий вопрос.
– Могу ли я надеяться, – наконец сказал он, – могу ли я надеяться, Томас, что это не касается денег?
Томас скорбно покачал головой, наполнив затем бокал.
– Именно денег, Мэттью, – сказал он. – Насколько я понимаю, вместе с ней мне должно было достаться значительное состояние; весьма значительное состояние!
– Ну? – спросил Мэттью, затаив дыхание.
Томас в отчаянном жесте развел руками.
– Если она снова выйдет замуж, то останется без гроша! – кратко сказал он.
– Правда? – осведомился Мэттью.
– Она сама мне призналась – этим же вечером, – ответил Томас.
В гостиной воцарилась мертвая тишина. Томас зажег сигару и задумчиво закурил; Мэттью набил свою длинную трубку и выпустил несколько синих колец в потолок, глядя на них, словно в поисках вдохновения. И именно он первым нарушил молчание.
– Очень плохо это все, Томас, – сказал он, – очень. Разумеется, ты не поддерживаешь мысль о том, чтобы выполнить свою часть сделки?
– Я был жестоко обманут, – сказал Томас.
– В то же время, – сказал Мэттью, – когда вы устраивали помолвку, разве не договорились о том, что состояние, так сказать, должно входить в комплект?
– Не-ет! – ответил Томас.
– Тогда, конечно, если ты бросишь ее, она может подать на тебя в суд за нарушение обещаний, и тебе, как обеспеченному человеку, придется хорошо заплатить[40], – заметил Мэттью.
Томас вновь застонал.
– Что должно быть сделано, Томас, надо сделать хитроумно, – сказал младший брат. – Нужно использовать дипломатию, или как там ее называют. Нужно, чтобы ты ненадолго уехал. Времени хватает, работы никакой у тебя сейчас нет – съезди-ка на пару недель в Скарборо-Спа, а потом езжай проведать кузена Хапплстона к нему на ферму в Дархэм, он будет рад с тобой увидеться. А пока ты в отъезде, я все улажу – оставь это мне.
Томас решил, что это отличный совет, и сказал, что последует ему, а после отправился в свою комнату раньше, чем обычно, – упаковать чемодан, чтобы отбыть с поля битвы с неприятностями завтра с утра. Когда он ушел, Мэттью налил себе вечерний стаканчик и, проверяя его на вкус, устроился поближе к огню, потер руки и улыбнулся.
«Было прекрасно с моей стороны поговорить об этом деле со стряпчим Шарпом, – подумал он про себя. – Странно, что Томас не задумался об этом».
Он выудил из нагрудного кармана письмо и медленно перечитал его. Вот что там там говорилось:
Мэттью тщательно сложил письмо так, как оно было, и вернул в карман, продолжая улыбаться.
– Ах! – пробормотал он. – Что за чудо – обладать знаниями и знать, как воспользоваться ими!
После чего он тоже отправился в постель, спал отлично и рано утром встал, чтобы проводить брата, пожелать ему хорошего настроения и пообещать, что он вернется домой как новенький. Оставшись в одиночестве, он усмехнулся.
Прошло несколько дней, прежде чем Мэттью решил отправиться в Корнборо. Миссис Уолкиншоу слегка удивилась его появлению, хотя в последнее время он иногда удостаивал ее визитами. Как желанного гостя его провели в ее личную гостиную.
– Умоляю, скажите, что в последние дни творится с Томасом? – осведомилась она, когда Мэттью устроился в самом удобном кресле.
Мэттью в загадочной манере покачал головой.