Роберт Говард – Загадка золотого кинжала (страница 34)

– В таком случае, и мне незачем. Лучше ей остаться при вас, как по-моему.

Англичанин усмехнулся и замолчал, что-то обдумывая.

– Все-таки, для своего же блага, хотел бы вам ее рассказать. Не хотелось бы, чтобы вы… вообразили себе некую фантастическую цепь событий.

– И все же не стоит, – упрямо, со свойственной американцам устаревшей рыцарственностью возразил Харкнесс. – Можете просто назвать ряд фактов. Я сам их свяжу.

Лорд Сторрел сидел, зажав коленями ладони – большие и грубые, явно знакомые с тяжелым трудом.

– Что ж… Вообразите, что некто попал в уличную драку в Дублине. Некто, кто должен был быть совсем в другом месте. Вообразите, что, гм, британское войско проигрывает в ней, и некто одним ударом убивает такую пьяную дрянь, как ирландский подстрекатель. И вот в его смерти обвиняют невиновного, так что наш некто вынужден пойти и признаться во всем, назвавшись, впрочем, чужим именем. И получает пять лет. Положим, через три с половиной года он сбегает, возвращается домой и заявляет, что разводил скот в Америке, – некто всегда был дурным шалопаем и ни разу не написал с тех пор, как в сердцах хлопнул дверью родного дома. И все это, положим, некто натворил ради девушки, чувства к которой он пронес…

Адмирал Харкнесс тем временем заметил, что, кажется, несколько наиболее любопытных гостей приема выяснили, кто именно был полномочным послом, и теперь с невинным видом фланировали вокруг. Он громыхнул стулом, вставая.

– Да, это все несложно вообразить.

Надо отдать должное самообладанию лорда Сторрела: стоило ему заметить, в чем дело, как на лице его немедленно возникла вялая улыбка, с какой только британскому послу и пристало обсуждать морские дела с американским адмиралом.

– Что ж, я в ваших руках, – сказал он.

– А я был в ваших шесть лет назад. Полагаю, теперь мы квиты.

И они оба покинули зал.

В любви как на войне

Secret de deux, secret de Dieu[22].

Чтобы стать солдатом, нужна только храбрость; но чтобы стать врачом, нужны еще и мозги…

Вот и я стал врачом – военным врачом, весьма юным, едва знакомым со своим полком и полностью сознающим, сколь он в этом полку уступает даже последнему сержанту.

Девушка же, которой принадлежало вынесенное в эпиграф умозаключение насчет солдата и врача, была исключительно хороша собой, темноглаза, и уста ее были самыми пленительными из всех, что когда-нибудь говорили с американским акцентом.

В ту пору сердце мое еще волновали столь суетные вещи, не то теперь. Ныне его способен взволновать лишь чистый звук труб да глухой рев полков, поднимающихся в штыковую.

Мы тогда сидели на веранде в посольстве в столице некоего колониального государства на севере Индии, называть которое нет нужды. Местный раджа испытывал небольшие затруднения с претендентом на престол, чьи права основывались на событиях времен библейских и справиться с которым он не мог без нашей помощи. Генерал Элиас Дж. Уотсон из Бостона путешествовал, желая расширить кругозор – свой и своей дочери.

– Он просто хочет однажды написать книжку обо всем на свете, – поясняла оная дочь, Берта Уотсон, с мягкой и мудрой улыбкой, когда окружающие окончательно уставали расширять кругозор генерала.

Уотсон был в Симле, когда услышал, что на помощь радже Оадпура[23] отправляют войска – и немедленно поспешил в Оадпур. С собой он вез уйму рекомендательных писем от господ, жаждавших наконец от него избавиться, к господам, совершенно не желавшим оказывать ему какие-либо услуги. Однако его наивность и простодушный интерес ко всему на свете вскоре сделали его своим для нас – или то сделала мягкая и мудрая улыбка его дочери?

Эта улыбка словно говорила: вот я знаю нечто, вам неведомое, – и все как один мы отчаянно желали постичь, что же именно. Я, впрочем, не преуспел.

Военным врачам в принципе не дано преуспеть в такого рода полковых соревнованиях, поскольку они, как правило (и я не был исключением), бедны как церковные мыши.

Зато иногда Берта танцевала со мною – как тогда, на случайном балу в посольстве.

– Еще разок? – спросила она, выдав помянутую гениальную мысль.

И вручила мне бланк Его Королевского Величества канцелярии, служивший программкой мероприятия.

Я на седьмом небе от счастья схватился за карандаш. Ведь говорят же люди, что порой женщины дарят свою благосклонность людям бедным и незначительным!

Правда, едва ли это были женщины, подобные Берте Уотсон.

Я и помыслить не мог, что она может предпочесть меня, скажем, майору Лемезюрье-Грослену (который был наделен массой достоинств, среди которых богатство было отнюдь не единственным) или Остину Грэму… Особенно Остину Грэму.

Ходили слухи – несомненно, пущенные нашими дамами, способными учуять самый тонкий аромат интриги, – что между Грэмом и Бертой Уотсон возникло… своего рода взаимопонимание. Что ж, она никогда не улыбалась на его слова так мягко и мудро, как на слова всех остальных, – но и только. Большего я не замечал.

Наверное, она полагала его умнее себя; наверное, была в этом права.

Грэм был умнейшим из нас – и храбрейшим. Мне он говорил, что делал деньги, а теперь решил сделать себе имя на этой маленькой победоносной войне.

Был он хорош собой, невозмутим и в любых обстоятельствах выглядел тем, кем и являлся: потомком древнего и славного рода.

Мы дружили – нам выделили одну квартиру в некоем подобии сторожки перед дворцом раджи. Потому я знал, что Грэм, будучи командиром подразделения, работает день и ночь и что у него есть замечательный план подавления мятежа одной внезапной атакой на крепость в двадцати милях от нас, где засел «претендент».

– Вы знаете, мне кажется, – бросила Берта, когда я со всей старательностью вписал свое имя в правительственный бланк, – что это все просто… как вы, британцы, говорите, «демонстрация силового превосходства». Не настоящая война. Вы не собираетесь сражаться. Все слишком тихо, слишком ровно: торжественные молебны, обмен визитками, суаре-дансан…

Она посмотрела на меня – и, будь мне ведома хоть одна военная тайна, я выдал бы ее немедля.

– А вы, значит, все же собираетесь воевать, – заключила она со спокойствием в голосе удивительным и пугающим.

У нее, кажется, не было никаких оснований вывести это, ведь я не сказал ни слова. Лишь позже я осознал, что меньше всего усилий требует ложь невысказанная.

– Видите ли, я всего лишь полковой врач. Как ни странно, бригадир не посвящает меня в свои замыслы, – ответил я.

– Я хорошо знаю войну… – помедлив, начала она.

Промедление было вызвано неудачно расстегнувшейся пуговицей ее длинной перчатки, которую прекрасная Берта все пыталась застегнуть.

– Позвольте помочь? – со всем пылом юности я бросился на помощь.

– А? Да, конечно, если вам так хочется… Так вот, – продолжила она с той спокойной уверенностью, которой я с тех пор настолько не доверяю, – если бы я была ответственна за операцию, я бы так и делала – давала балы, обменивалась визитками, устраивала бы молебны. Ведь здесь полно шпионов. Даже слуги – они легко могут читать всю корреспонденцию и доносить ее содержание Как-его-там-хану. И в итоге план кампании будет известен ему не хуже, чем самому бригадиру.

– Уверен, это не так, – возразил я. – Грэм держит все письма в аптечке, запертой в дорожном чемодане, крышка которого наглухо завинчена.

– Вот как? Что ж, лучше, как это говорят у нас в Америке, перебдеть, да? Ну так вот, как я говорила, будь я начальником операции, я бы так и делала – убедила Как-его-там-хана, что это все только демонстрация силового превосходства, а потом – один ночной марш, и еще до рассвета устроить ему янки-дудль[24] во все поля.

Она посмотрела на меня, уверенно кивнула и, достав веер, начала им обмахиваться.

– Вот так я повела бы кампанию. Знаете, папенька приехал сюда посмотреть, как сражаются британские солдаты. Мы ждем уже месяц – и, надеюсь, в театре войны скоро третий звонок. Он много думал о британских солдатах, да… Он ведь, хоть и генерал, настоящей войны не видел никогда. А я говорю: если ты генерал, который не бывал в бою, то грош тебе цена, иди и сдохни! Что?

– Ничего.

– Вы что-то сказали.

– Я только хотел сказать, что доведись вам проводить военную кампанию – вы, безусловно, поступите именно таким образом, как только что описали.

– Так просто я не сдамся, – возразила она серьезно… и мы сменили тему.

Насколько помню, мы заговорили о врачебном ремесле, и вскоре я уже вовсю рассказывал о своем увлечении того времени – природных наркотических препаратах. Она была весьма заинтересована – или старалась казаться таковой, и я пообещал прислать им в «эспедицию», как она это называла, бутылочку отличного совершенно безвредного средства, которое помогает от морской болезни и зубной боли. Я до сих пор держу при себе некоторое количество этого средства, под этикеткой «Берта» – все же, полагаю, в этом имени что-то есть…

Домой я возвращался в глубоких раздумьях. То, что изложила мне Берта Уотсон, было планом Остина Грэма. Но ведь не такой человек был мой друг, чтобы выбалтывать подобные секреты!

Теперь я знаю: если женщина любит, ей не нужны слова, чтобы знать, что на уме у мужчины. Но тогда… тогда я не знал ни этого, ни многих других важнейших вещей.

Дни тянулись, а мы все никак не приближались к цели: решению проблемы раджи. Газет в то время в колониях не было. Их, впрочем, с успехом заменяли базарные сплетни, подчас передававшие новости точнее и быстрее самой осведомленной прессы. На базарах приходили к тому же выводу, что и Берта Уотсон: что мы здесь лишь для показухи.