Роберт Говард – Соломон Кейн и другие герои (страница 71)

— Я все помню, — прорычал Стив; боль и гнев не располагали к восточным церемониям. — Это было в Сомалиленде, несколько лет назад. Ты тогда промышлял работорговлей. От тебя сбежал доходяга ниггер, и я дал ему приют. Однажды вечером ты нагло заявился в мой лагерь, устроил склоку и получил мясницким ножом по морде. Жаль, что я тогда не рассек твою грязную глотку.

— У тебя был шанс, — кивнул араб. — А теперь кости легли в мою пользу.

— Мне казалось, твои угодья находятся к западу отсюда, — проворчал Клэрни. — В Йемене и Сомали.

— Я уже давно не торгую рабами, — ответил шейх. — Не столь уж и прибыльное занятие. В Йемене у меня была шайка грабителей, но и оттуда пришлось убраться. Я отправился сюда с горсткой верных людей, и, клянусь Аллахом, эти дикари не хотели следовать за мной, они едва не перерезали мне горло. Но моя воля одержала верх над их предрассудками, и теперь у меня достаточно воинов — столько еще не бывало никогда. С несколькими ты дрался вчера, это была посланная вперед разведка. Я не охотился за тобой, наша встреча случайна. Много дней мы продвигались по пустыне к заброшенному городу, и, когда разведчики вернулись и сообщили о двух чужаках, я решил не отклоняться от выбранного пути — сначала побываю в Белед-эль-Джинне и выполню задуманное. Мы въехали в город с запада и увидели на песке следы. А вы, как слепые и глухие буйволы, даже не заметили нашего появления.

— Черта с два ты одолел бы нас так легко, — прорычал Стив, — если бы мы допускали мысль, что бедуины решатся войти в Кара-Шехр.

— Но я-то не бедуин, — ухмыльнулся Нуреддин. — Я много путешествовал, повидал уйму стран и народов, прочитал тьму книг. Уж мне-то известно, что страх — это слабость, что мертвец — это мертвец, а джинны, призраки и проклятия — всего лишь дымки, которые унесет ветер. В эту дремучую глушь меня влекла легенда о красном камне. Не один месяц я склонял моих людей к этому походу. И вот я здесь! Ты тоже здесь — какой восхитительный сюрприз! Наверняка ты уже догадался, почему я решил взять тебя живым. Твою персону, как и этого пуштунского черта, ждет множество самых разнообразных развлечений. Сейчас заберу Пламя Ашшурбанипала, и мы тронемся в обратный путь.

Шейх повернулся к трону, но его помощник, бородатый одноглазый великан, воскликнул:

— Стой, господин! Здесь царит древнее зло еще со времен, не знавших Мухаммеда! В этих залах завывали джинны, и люди видели в лунном свете пляшущих на крепостной стене призраков. Тысячу лет смертные не отваживались проникнуть в Черный Город. Единственный глупец, сделавший это полвека назад, умчался отсюда с безумным визгом. Ты приехал из Йемена; там не знают о древнем проклятии, лежащем на этом обиталище зла, и о гнусном самоцвете, что пульсирует, как алое сердце шайтана. Вопреки здравому смыслу мы отправились с тобой, потому что ты показал себя сильным вождем и вдобавок заявил, что имеешь амулет против всякой нечисти. Ты говорил, что всего лишь хочешь взглянуть на таинственный камень, но теперь нам ясно: ты решил прибрать его к рукам. Не делай этого, Нуреддин! Не буди джинна!

— Нуреддин, не буди джинна! — хором поддержали одноглазого бедуины.

Горстка отъявленных негодяев, с самого начала сопровождавшая шейха, стояла в стороне от бедуинов и помалкивала. Эти люди слишком очерствели душой в бандитских набегах, чтобы разделять суеверия жителей пустыни, которые из поколения в поколение слушали жуткие истории о прóклятом городе. И как бы ни сильна была ненависть к Нуреддину, Стив все же отдавал должное гипнотической власти этого человека. Надо быть прирожденным вождем, чтобы одержать верх над вековыми страхами и традициями.

— Проклятие предназначалось для неверных, которые угрожали городу, — ответил Нуреддин, — а не для истинных слуг Аллаха. Разве не в этом зале мы одолели наших врагов-кафиров?

Седобородый воин пустыни отрицательно покачал головой:

— Проклятие древнéе Мухаммеда, оно не делает разницы между народами и религиями. На заре времен этот город возвели дурные люди. Они угнетали наших предков, живших в темных шатрах, и враждовали между собой. Да, черные стены богомерзкого Кара-Шехра нередко пятнались кровью, среди них разносилось эхо омерзительных оргий и шепот подлых интриг. Рассказать тебе, как здесь появился светящийся камень? При дворе Ашшурбанипала жил волшебник, постигший недобрую мудрость веков. Жажда власти и почестей привела его в неведомый мрачный край, в безымянную пещеру, и у духов, кишащих в ее глубинах, он забрал самоцвет, высеченный из адского пламени. Сильный чародей, познавший все тонкости черной магии, он сумел усыпить охранявшего древнее сокровище демона и совершить кражу. А страж так и остался в пещере, не проснувшись и не узнав о содеянном.

Потом этот маг, носивший имя Ксутлтан, жил при дворе султана Ашшурбанипала, творил чудеса и предсказывал события, для чего ему было достаточно заглянуть в пылающие глубины камня. И только он один мог так делать, не рискуя ослепнуть. А люди назвали самоцвет Пламенем Ашшурбанипала — в честь своего царя.

Но вдруг на страну посыпались беды, и народ возопил, что причиной тому проклятие джинна. Устрашась, монарх повелел Ксутлтану отнести камень назад, бросить его в пещеру, откуда тот был добыт.

Но маг вовсе не желал расставаться с сокровищем, что делилось с ним заветными тайнами доадамовых времен. Он сбежал в мятежный Кара-Шехр, и там вскоре разразилась гражданская война: люди сражались друг с другом за обладание Пламенем Ашшурбанипала. Правитель города, взалкав колдовского камня, приказал схватить мага и предать мучительной смерти. Вот в этом самом зале государь следил за страданиями чародея — восседая на троне и держа Пламя Ашшурбанипала в руке. Так и сидит он уже многие века.

Араб указал пальцем на мраморный трон с полуистлевшими останками, и дикие сыновья пустыни съежились в страхе. Даже подручные Нуреддина отшатнулись и затаили дыхание. Сам же шейх остался невозмутим.

— Но прежде чем испустить под пытками дух, — продолжал старый бедуин, — Ксутлтан проклял камень, чье волшебство не спасло его, и прокричал роковые слова, тем самым сняв чары с пещерного демона, освободив чудовище. Он взывал к забытым богам Ктулху, Кофу и Йог-Сототу, ко всем Великим Древним, что обитают на дне морском и в пещерах земных, и молил забрать им принадлежащее. Так, умирая, он накликал беду на самозваного правителя, обрек сидеть на троне и держать в руке Пламя Ашшурбанипала, пока трубный глас не объявит о приходе Судного дня.

И камень вскричал, как кричит живая тварь. И увидели государь и его воины, как всклубилась над полом черная туча. И подул из нее смрадный ветер, и сгустился он в адское страшилище, и протянуло оно громадные лапы, и возложило их на правителя. А тот заверещал в ужасе — и умер от этого прикосновения. Охваченные паникой, воины разбежались, горожане с воплями кинулись прочь из города, чтобы частью погибнуть в пустыне, частью добраться до других городов, до спасительных далеких оазисов. А Кара-Шехр опустел, затих, и с тех пор в нем обитают лишь ящерицы да шакалы.

Когда же нашлись смельчаки среди детей пустыни, они пробрались в город и увидели на троне государя — он так и держал блистающий камень в неживой руке. Но никто из пришедших не рискнул присвоить драгоценность, ибо ведал: где-то рядом затаился демон, он веками сторожит Пламя Ашшурбанипала. Он и сейчас тут, следит за нами.

Разбойники содрогнулись, услышав эти слова, и тревожно заозирались.

— Почему же он не появился, когда сюда пришли франки? — осведомился Нуреддин. — Почему его не разбудил шум боя? Неужто он глухой как пень?

— Мы не дотрагивались до камня, — объяснил старый бедуин, — не посягали на него и франки. Узревший его останется жив, но любой смертный, прикоснувшийся к нему, обречен.

Нуреддин хотел было заговорить, но заглянул в мрачные, упрямые лица кочевников и осознал слабость своих аргументов. А потому резко сменил линию поведения.

— Здесь командую я! — рявкнул он, хватаясь за оружие. — В нелепые сказки не верю, при виде светящихся камней не трясусь от ужаса. Не для того я проделал такой трудный путь, чтобы теперь из-за ваших суеверий отказаться от добычи. Всем отойти назад! Кто посмеет заступить мне дорогу, лишится головы!

Он был сама ярость, глаза метали молнии. И банда уступила, почувствовав свирепую, беспощадную силу. Нуреддин отважно ступал по мраморным ступеням, арабы же пятились к выходу. Тишину нарушил лишь слабый стон пришедшего в себя Яра Али.

«О боже! — подумал Стив. — Какая варварская сцена! Мы лежим связанные на пыльном полу, кругом воинственные дикари с оружием в руках. Едко пахнет кровью и порохом, в жутких красных лужах лежат трупы, рядом разбрызганы их мозги и раскиданы кишки, а на возвышении — шейх с ястребиным лицом, и нет ему дела ни до чего, кроме багряного сияющего камня, что держит в руке покойник на мраморном троне».

В напряженной тишине Нуреддин протянул руку — очень медленно, словно загипнотизированный ритмичными алыми вспышками. А у Стива в голове содрогнулось слабое эхо — казалось, кто-то огромный и отвратительный пробудился вдруг от векового сна. Инстинктивно американец обежал взглядом мрачные циклопические стены. Странным образом изменилось сияние камня, став темно-красным, гневным, грозным.