Роберт Говард – Монстры (страница 10)
Мне смутно помнилось, что, прежде чем поселиться в маленькой, затерянной в лесу охотничьей хижине, мы жили в одном из этих, похожих один на другой домов. Когда я стоял в центре гостиной и разглядывал ее стены, мне все казалось жутко знакомым, но, возможно, я не помнил, как она выглядела на самом деле. Может быть, просто в памяти всплывал какой-то сон. Обои были яркие, от замысловатого геометрического рисунка на них кружилась голова. Рядом с дверью, которую я не смог открыть, висели часы в виде кошки. Ей полагалось каждую секунду мне подмигивать, но батарейки в часах были давным-давно мертвы, как, по-видимому, и сами прежние обитатели этого дома. В кухне виднелся настенный календарь с изображением тукана и с указанием какого-то месяца и года — понятий, которые с шестилетнего возраста ни о чем мне не говорили.
Я был один в этой комнате, но не в доме. В этом логове я обнаружил тело, первое тело, найденное мною самостоятельно, без папы, и тут же понял, что мое сердце вовсе не так готово, как мне это казалось. Дробовик скользил у меня в руках. Человек (я знаю, мне следовало считать их животными, мама сказала, что так будет проще, но я все еще продолжал смотреть на них как на людей) лежал на полу вниз лицом, хотя рядом стояла удобная кушетка. Мама говорила, что когда восходит солнце, то, где бы они в это время ни стояли, они тут же валятся с ног. Это означало, что на этого человека кто-то охотился прямо здесь, когда рассвет вырубил его на весь день. Я знал это. И все-таки выглядел он странно, когда лежал на ковровом покрытии в какой-то скрюченной позе, с неестественно вывернутыми руками и ногами. Одна его рука накинута на лицо, так что я не мог сказать наверняка, был ли он когда-нибудь человеком. Его запросто можно было принять за манекен.
Я ткнул его стволом ружья. Ощущение было таким, словно он воткнулся в мешок с мукой. Я верил маме — она говорила, что мне ничто не грозит до наступления темноты, — поэтому расслабился и огляделся по сторонам. Мое внимание привлек телевизор. Как будто на этом экране мог двигаться кто-то еще, кроме моего собственного отражения. Я встал в гордую позу с ружьем наперевес, но это лишь напомнило мне мое любимое шоу, и я еще сильнее затосковал по прежним дням.
Остальная часть комнаты ничем не отличалась от прочих логовищ, которые мне приходилось посещать, но я чувствовал, что это место мне следовало вспомнить. Я должен был знать, кто здесь когда-то жил. Я побывал в большинстве домов этого поселка, это было связано с забавами, угощениями, днями рождения. Но все это было так давно, и теперь это место казалось чужим.
Стараясь избежать того, что мне предстояло, я потратил впустую слишком много времени.
Я вернулся к мертвому человеку и просунул ногу ему под плечо. Затем, держа на всякий случай под прицелом голову, перевернул тело. Голова глухо ударилась о пол, но не подпрыгнула.
Глаза человека были открыты, однако зрачки смотрели в разные стороны. В щеку уходило глубокое рваное отверстие, словно у мужчины вырвали или откусили кусок плоти, отчего он и стал таким. Я стоял над ним, зажав его тело ногами, и глядел ему в лицо, пытаясь увидеть в этом человеке того, каким он был прежде, но у меня ничего не получалось. Кем бы он ни был, теперь он казался мертвым. Так почему бы мне не сделать то, ради чего я сюда пришел, и не двинуться дальше. Ведь он не дышал, и у меня не возникало ощущения, что я себя дурачу, принимая его за спящего. Но все же…
Я начал опускаться на колени, чтобы заглянуть поближе в его мертвые глаза, но не успели мои колени коснуться пола, как прогремел ружейный выстрел — не мой, потому что дробовик не дернулся в моих руках, — и голова мужчины взорвалась, а мозги брызнули мне в лицо. Я обернулся и увидел стоявшего в дверном проеме отца. Он качал головой.
— Мы не должны понапрасну терять время, — тихо сказал он. Папа знал, что я всегда боялся его сильнее, когда он говорил шепотом. — А теперь подумай хорошенько. Кто ты после этого — мужчина? Или все еще мальчик?
Он не стал ждать, когда я отвечу, а просто повернулся и вышел.
Я подошел к окну, которое перед тем выбил, и смотрел, как он шагает к дому на противоположной стороне улицы. Он удалялся и становился все меньше, а я все пытался разглядеть в нем того, каким он был прежде, и хотя не спускал с него глаз до тех пор, пока он не вошел в дом, но так и не смог ни вообразить, ни вспомнить этого.
Когда ночью я пытался уснуть — после дня, который провел, выполняя желания родителей, вернее, отца, — перед глазами у меня вставали лица тех, кого я сегодня убил. Я двигался от того первого дома и старался делать свое дело быстро — не теряя времени, не раздумывая, не отвлекаясь на посторонние мысли. Старался снова почувствовать себя таким же гордым, как утром, когда мы отправлялись в путь. Но из этого ничего не получалось. Потому что хотя родители и говорили, что я убил немало этих тварей, и хлопали меня по спине, и поздравляли, я по-прежнему не мог избавиться от ощущения своей вины. По-прежнему чувствовал себя затравленным зверьком.
В этом сумеречном состоянии не то бодрствования, не то сна, я наконец увидел то, что искал, когда начал опускаться на колени. Я наконец увидел их такими, какими они были.
Лежа в маленькой задней комнатушке, больше похожей на кладовку, чем на спальню, я старался не замечать ни стонов, которые слышались снаружи, ни раздраженного шепота, доносившегося из соседней комнаты. В конце концов я отделался от тех и от других звуков и ощутил временную передышку, но все равно это не был полноценный отдых, так как я продолжал видеть лица и они стали тем, чего я страшился.
Я был как в тумане, а эти зомби: теперь снова живые, эти исполинские монстры поднимались над горизонтом, как солнечные лучи. Девочка-подросток, что лежала на заднем дворе без одной руки, так что виднелись торчавшие у нее из плеча мышцы, представлялась мне моей давнишней няней. Скрюченная старуха, валявшаяся посреди улицы, с дохлой собакой, перетянутой пополам поводком, оказывалась моей воспитательницей из детского сада. Мужчина без штанов, с обглоданными пальцами, вдруг оборачивался тем, кто однажды погнался за мной, после того как я прокрался к нему во двор, чтобы достать залетевший туда бейсбольный мяч. Все они парили надо мной, смотрели обвиняющими глазами и говорили, говорили.
— Как ты мог, Бобби? — сокрушалась Джули, которая, казалось, никогда не уставала читать мне Доктора Сьюза[6].
— Ты всегда был моим любимцем, — укоряла миссис Джиордано, стряхивая с пальцев меловую пыль.
— Ты в самом деле думаешь, что чего-то сегодня добился? — допытывался мистер Бакстер, сжимая в руках тот самый бейсбольный мяч. — Ты только понапрасну теряешь время. Неужели ты еще не понял, что дело идет к концу?
Я заорал на них и, проснувшись, резко сел в кровати. Сон как рукой сняло. С бьющимся сердцем я встал и подошел к узкому окошку. Была ночь, их время, и я знал, что те, кого мы там не прикончили, снова проснулись и охотятся за нами. Полнолуние еще не наступило, так что колючая проволока едва проступала в полумраке.
Я избежал пытки снами, зато теперь некуда было деваться от кислых комментариев, раздававшихся из главной комнаты по ту сторону тонкой стены. Маме с папой полагалось спать и набираться сил для предстоявшей на следующий день работы, но, как обычно, соблазн поиздеваться друг над другом, когда они думали, что я сплю, был слишком велик. Теперь без свидетелей (как им казалось) они могли беспрепятственно изливать друг на друга потоки злобы.
— …Не думай, что ты справляешься с этим как надо, — расслышал я мамины слова, хотя, в чем она его обвиняла, не разобрал. У нее, насколько я помню, был в запасе длинный перечень всевозможных обвинений.
— Но мы, как-никак, живы! — почти прошипел отец, стараясь понизить голос. — Хотя бы это ты можешь признать? Или это ничего не значит?
— И ты называешь это быть живыми? Я — нет. Лучше бы нам быть…
— Что? Быть мертвыми? Как те, что по ту сторону изгороди? Я едва не умер, когда строил ее для вас.
— Надоело мне слушать про эту изгородь. Надоело!
— Да знаю я, что ты подразумеваешь под этим «лучше бы». Это о нем, скажешь — нет?
— Не о нем. Он тут ни при чем. Это о нас.
— Сознайся.
— И как только тебе не надоели эти фантазии! Только и знаешь, что носишься с ними.
— Сознайся.
К тому времени они уже давно отказались от шепота.
— Ладно, я думаю о нем! — прокричала мама. — Ты это хотел услышать? Думаю я о нем — как же! Да если бы я решила по-другому, меня бы здесь не было, я бы…
Мать кричала на отца, пока не послышался шлепок, потом другой, менее впечатляющий, — похоже, она тоже дошла до рукоприкладства. Было ясно, что предстоит еще одна долгая ночь, выдержать которую я не смог бы — только не эту ночь. Я открыл окно и соскользнул в прохладную влажную траву. Ночь благоухала ароматами. Как же долго мне не позволяли вволю погулять под звездами! Слишком долго. Но теперь я мужчина. Настало время самому принимать решения.
Я двинулся по периметру изгороди, которую папа построил давным-давно, когда большинство людей еще с насмешкой относились к тому, что ждало нас всех впереди.
Зомби бросались на колючую проволоку. Их, казалось, не стало меньше, несмотря на всю проделанную нами в тот день работу. Поначалу они двигались вяло, нерешительно, но потом, должно быть, почуяли меня, потому что стали стягиваться в мою сторону. Я знал, что опасность мне не грозила, потому что этот забор был надежным, хотя папа возвел его очень давно — когда жизнь была еще нормальной. Я пытался представить себе, что эта изгородь окружает дом, в котором мы когда-то жили, как это планировали сделать родители, пытался представить, что мы снова там живем, но не мог.