Роберт Говард – КОНАН. ГЛАЗ ЭРЛИКА (страница 80)
Всю свою жизнь я пользовался одним и тем же оружием — мечом, который люди прозвали Крушителем Черепов. О, я мог бы спеть целую сагу об этом сверкающем клинке1 Он блистает сквозь толщу истории звездой ратной брани и кровавой сечи. Не было на свете мечей, равных ему, нет и никогда не будет. То был меч Голиафа, — и именно им Давид снес с плеч его гигантскую голову на залитом кровью поле. То был обоюдоострый меч ислама, играющий с солнечными лучами в руках пророка Мухаммеда. Странными путями он опередил мусульман в Европе. С этим клинком в руках погиб Роланд в ущелье Ронсеваль. Ричард Львиное Сердце обладал им, даже не подозревая, что владеет тем самым знаменитым мечом Дюрандаль, о котором слагал песни Блондин. Акбар прорубил себе с его помощью путь к имперскому трону. Это был меч Аттилы, и ныне он украшает стену дворца одного афганского принца, дожидаясь того дня, когда Судьба позволит ему снова выскользнуть из ножен и всласть напиться хмельного вина человеческой крови.
Я сам лично выковал его, я, Бракан-кельт, соединив бронзу с кровью людей и тигров, и, пройдя многие стадии превращений, которые невозможно ни описать, ни повторить, бронза обрела твердость и прочность дамасской стали, став клинком меча, несокрушимого и вечного, как само Время. В ладонь шириной у гарды, клинок сужался к острию, лезвие его было волнистым, а навершием рукояти служил тяжелый бронзовый шар... Словом, Крушитель Черепов был мечом из мечей, и мне так же не хватает слов, чтобы рассказать о его красоте и изысканности, безукоризненном балансе и потрясающей скорости, как и для описания другой моей любви, Тарамис.
Я добрался до холмов и начал подъем, Крушитель Черепов висел на ремне за плечом. Через лабиринт откосов и оврагов пролег мой путь, и наконец я достиг крутого утеса и высоко вверху увидел зев пещеры. Снизу по скале к пещере вели ступени, вырубленные в камне, вероятно, кремневым топором, зажатым в волосатой лапе чудовища.
(Я, Джеймс Эллисон, не устаю поражаться непоколебимому спокойствию Бракана, необычному даже для кельта.) Вверх, вверх по головокружительной лестнице, по кровавой цепочке следов твари-убийцы... Я не знал, что ждет меня впереди, спит чудовище или бодрствует!
На цыпочках прокрался я в пещеру, поигрывая в руке Крушителем Черепов, и увидел чудовище, до ужаса напоминающего человека и в то же время до отвращения на него непохожего. Существо спало на громадной каменной плите, подложив руку под голову. Одно мгновение я стоял, застыв от потрясения и разглядывая его. На первый взгляд Косматый выглядел большущей уродливой обезьяной, и все же он был обезьяной не больше, чем я или вы. Он был значительно выше меня, — уверен, подымись он на своих кривых выгнутых ногах, то возвышался бы на семь футов с лишком. Голову его покрывали невероятно густые черные с проседью волосы. Странного, гротескного вида, она все же не была головой обезьяны. Лоб очень низкий и покатый, крепкий и хорошо развитый подбородок, плоский нос с вывернутыми ноздрями, широкий рот с толстыми обвислыми губами. Тесно прижатые к черепу уши подергивались во сне.
И вдруг он начал просыпаться... Но прежде, чем Косматый сумел подняться, я размахнулся и срубил своим мечом кошмарную голову с гигантских покатых плеч. Голова скатилась на каменный пол пещеры, а обезглавленное тело поднялось вертикально — из перерубленной шеи толчками хлестала кровь. Но вот тело зашаталось и через несколько томительных секунд опрокинулось навзничь с жутким грохотом, гулким эхом отразившимся от стен.
Я не стал задерживаться в пещере, этом логове мерзости и страха. Мертвый Косматый был еще более ужасен, чем живой. И часть этого ужаса я вынужден был унести с собой. Я взял отсеченную голову и бросил в припасенную для этой цели кожаную торбу, после чего направился обратно, в Амелию. Я пришел в деревню и потребовал в награду Тарамис, принадлежащую мне по праву. И был великий свадебный пир, устроенный королем Джогахом...
САД СТРАХА
Некогда я был Вульфом-Скитальцем. Откуда мне это известно, я объяснить не в силах, нечего и пытаться — никакие оккультные и эзотерические знания не помогут. Человеку свойственно помнить происшедшее в его жизни, я же помню свои прошлые жизни. Как обычный человек помнит о том, каким он был в детстве, отрочестве и юности, так я помню все воплощения Джеймса Эллисона в минувших веках.
Не знаю, почему именно мне досталась такая необычная память, но точно так же я не смог бы объяснить мириады природных феноменов, с которыми что ни день сталкиваются люди. Едва ли даже моя физическая смерть положит конец грандиозной веренице жизней и личностей, сегодня завершающейся мною. Я вижу мысленным взором людей, которыми я был, и вижу нелюдей, которыми тоже когда-то был. Ибо память моя не ограничивается временем существования человечества: когда животное в своем развитии вплотную приблизилось к человеческому облику, как провести четкую границу, где кончается одно и начинается другое?
Мои воспоминания приводят меня на сумрачную поляну средь гигантских деревьев первобытного леса, где отродясь не ступала нога цивилизованного человека. Между зеленых исполинов неуклюже, но довольно быстро передвигается массивное волосатое существо — то шагая во весь рост, то опускаясь на все четыре конечности, — выкапывает личинки насекомых из-под коры деревьев и трухлявых пней. Маленькие, прижатые к голове уши в беспрерывном движении. Вот существо подымает голову и скалит желтые зубы. Я вижу, что это примитивный звероподобный антропоид, ничего более, и все же осознаю свое с ним родство. Родство? Пожалуй, вернее будет сказать — тождественность, ибо я — это он, а он — это я. Пусть кожа моя мягка, бела и безволоса, а его шкура темная и жесткая, как древесная кора, и вся покрыта свалявшейся шерстью, тем не менее мы — одно целое, и в хилом неразвитом мозгу этой горы плоти уже начинают шевелиться человеческие мысли, просыпаются человеческие мечты и желания. Они незрелы, хаотичны, мимолетны, но именно им суждено стать первоосновой всех возвышенных и прекрасных творений человеческого разума грядущих веков.
Мое знание о прошлом не ограничивается и этим, оно готово вести к безднам столь темным и пугающим, что я просто не рискую последовать туда...
Но довольно, ведь я собирался рассказать вам о Вульфе. О, как же давно это было! Я не возьмусь назвать точную дату, скажу только, что с той поры долины и горы, материки и океаны изменили свои очертания не один, а дюжину раз и целые народы — даже расы — прекратили свое существование, уступив место новым.
Да, я звался Вульфом, одним из сынов златовласого эйзира, из ледяных пустынь сумеречного Асгарда пославшего в долгие и далекие странствия по всему миру племена светлокожих, голубоглазых людей. В каких только странных местах не оставляли они своих следов! Во время одной из таких подвижек длиною в столетье я и родился, чтобы никогда уже не увидеть родины предков, где некогда мои соплеменники-северяне обитали в шатрах из лошадиных шкур среди вековых снегов.
Мой клан кочевал, я рос, взрослел, становясь все более похожим на прочих мужчин-эйзиров, свирепых, могучих, неистовых, не признающих никаких богов, кроме Имира — Ледяной Бороды, во имя которого кропили свои боевые топоры кровью многих племен и народов. Мускулы мои подобны были туго свитым стальным канатам, на мощные плечи львиной гривой ниспадали белокурые волосы, чресла опоясывала шкура леопарда. Каждая из мускулистых рук равно искусно владела кремневым топором.
Год за годом мое племя перемещалось все дальше к югу,, временами отклоняясь в ту или иную сторону и даже останавливаясь на долгие месяцы в изобильных долинах, кишащих травоядными, и все-таки медленно, но верно продвигаясь на юг, на юг, на юг... В основном путь наш пролегал через бескрайние пространства степей, никогда не слышавших человеческого крика, но случалось и так, что дорогу нам заступали воины земель, по которым мы шли, — и тогда мы оставляли за своей спиной залитые кровью тела и пепелища уничтоженных деревень. И в этом долгом походе, занимаясь то охотой, то разбоем, я стал взрослым мужчиной. А еще я полюбил Гудрун.
Гудрун... Как рассказать о ней? Это все равно что слепому пытаться описать цвета. Конечно, я могу сказать, что кожа ее была белее молока, колышущееся золото волос соперничало с пылом дневного светила, грация и изящество ее тела могли бы посрамить греческих богинь. Но разве можно неуклюжими словами дать представление о чуде, об этом пламени нездешнем, о той, что носила имя Гудрун? У вас попросту не найдется основы для сравнения — ведь вы можете судить о Женщине лишь по представительницам слабого пола своего времени, а они схожи с нею как огонек свечи с чистым сиянием лунного диска. За бесчисленные века не рождалось на Земле женщины, подобной Гудрун; Клеопатра, Тайс, Елена Троянская — все они были лишь бледными тенями ее красоты, жалкими имитациями цветка, распустившегося во всем своем великолепии один только раз на заре человечества.
Ради Гудрун я отказался от собственного народа и отправился в неизведанные дикие земли, преследуемый изгнанник с обагренными кровью руками. Гудрун не принадлежала к моему племени от рождения: некогда наши воины нашли в дремучем лесу заплутавшего плачущего ребенка, брошенного, судя по всему, на произвол судьбы соплеменниками, какими-то кочевниками вроде нас самих. Девочку приютили наши женщины, и вскоре она превратилась в очаровательную юную девушку. И тогда ее отдали Хеймдалу Сильному, самому могучему охотнику клана...