Роберт Говард – Джентльмен с Медвежьей Речки (страница 52)

Наконец в доме не осталось никого, кроме меня и еще одного человека, который метался из стороны в сторону, пытаясь проскользнуть мимо меня и выскочить за дверь. Я схватил его, приподнял и уже хотел было швырнуть на улицу, как он вскрикнул:

– Прошу вас, мой колоссальный друг! Я сдаюсь и требую, чтобы со мной обращались как с военным пленником!

– Пивной Бочонок Джадкинс! – воскликнул я.

– Собственной персоной, – подтвердил он. – Вернее, то, что от него осталось.

– Пойдем-ка со мной, потолкуем! – прорычал я и, не выпуская его из рук, шагнул за порог. Едва я вышел на улицу, как меня что-то крепко ударило по голове, а затем Глория пискнула, как напуганный лосенок.

– Ой, Брекенридж! – простонала она. – Я не знала, что это ты!

– Ерунда, – сказал я и выставил перед собой пленника. – Вот оно, мое алиби! Держу его прямо за горло! Ну, Пивной Бочонок Джадкинс! – сказал я строго, а затем поставил его на ноги и поводил огромным кулаком у него перед носом, – если тебе не наплевать на свою бессмертную душу, говори сейчас же, где я был прошлой ночью?

– Пил вместе со мной брагу в миле от дороги на Медвежью речку, – прохрипел он и испуганно покосился на груду тел, сваленных у порога. – Признаюсь во всем! Ведите меня в темницу! Мне придется ответить за свои грехи. Со мною все кончено. И пусть я был лишь орудием в руках у злобного разума, так же, как эти несчастные преступники, лежащие здесь…

– Один пытается уползти! – сказала Глория и огрела вышеупомянутого беглеца дубинкой по шее. Он повалился на живот и завыл знакомым голосом.

– Джафет Джалатин! – рявкнул я. – Ах ты чертов ворюга, нет у тебя никакой голодной жены!

– Он сказал, что у него есть жена? Это он скромничает, – сказал Пивной Бочонок. – Насколько мне известно, у него их как минимум три: пайютка, мексиканка да китаянка из Сан-Франциско. Но по моим сведениям, все они сытые да гладкие.

– Меня обвели вокруг пальца! – прорычал я, оскалившись. – Меня обдурили! Растоптали мое доверие к людям! Пошатнули мою веру в человечество! Такой позор можно смыть только кровью!

– Не заставляй нас платить за чужие грехи! – взмолился Джафет. – Это все Донован придумал.

– Где он? – крикнул я, озираясь вокруг.

– Поскольку мне знакома его натура, – проговорил Джадкинс, ощупывая челюсть, чтобы понять, в скольких местах она треснула, – я бы предположил, что он улизнул через заднюю дверь, пока внутри происходила драка, после чего прокрался к стойлу, скрытому в лесочке, где оставил гнедую кобылу, на которой прошлой ночью ограбил дилижанс на станции.

Глория вытащила из кобуры на его поясе револьвер, которым он так и не успел воспользоваться, и сказала:

– Иди за ним, Брек. А я позабочусь об этих койотах!

Я взглянул на стонущих разбойников, распластавшихся на земле, и подумал, что она запросто справится, а сам свистнул Капитана Кидда, и он, что удивительно, прискакал. Я оседлал его и обогнул дом, и тут же увидел, как из-за угла выезжает Донован верхом на гнедой кобыле. Луна светила ярко, и на поляне было светло, как днем.

– Стой! Сразимся по-мужски, ты, вшивый койот! – прогремел я, но он не ответил, а только пальнул в меня из револьвера и, видя, что мне на это плевать, тут же пришпорил кобылу, на которой не было даже седла, и поскакал вверх, к холмам.

Кобылка у него была отличная, но против Капитана Кидда у нее не было шансов. Мы отставали на какую-то сотню футов и быстро приближались, когда Донован доскакал до голой скалы, возвышающейся над равниной. Обернувшись, он увидел, что я уже близко, тогда соскочил с кобылы и спрятался за сосной, которая росла почти на самом краю гребня. Кустов поблизости не было, и, чтобы схватить его, мне пришлось бы пройти по открытой и залитой лунным светом местности, но стоило мне сделать шаг, как он тут же принимался стрелять. Тогда я вернулся туда, где начинался лес, размотал лассо, набросил петлю на верхушку сосны, а другой конец привязал к Капитану Кидду, и тот, потянув изо всех сил, вырвал дерево с корнем.

Когда сосна повалилась на землю и Донован остался без укрытия, он попытался сбежать вниз, но я подскочил к краю оврага, схватил камень размером с голову и швырнул в него, попав по ноге, под самое колено. Он покатился по земле, выронив оба револьвера, и взвыл:

– Не стреляй! Я сдаюсь!

Я отвязал лассо от сосны, подошел к нему и сказал:

– Прекращай стонать, противно слушать. Ты хоть раз слыхал, чтобы я так выл, а?

– Отвези меня в безопасную, уютную тюрьму, – сказал он. – Со мной все кончено. Моя душа полна сожаления, а шкура изрешечена пулями. Моя нога сломана, мой дух пал. Откуда ты взял пушку, из которой стрелял в меня?

– Не было никакой пушки, – гордо сказал я. – Я просто швырнул в тебя камень.

– Но ведь дерево упало! – ошарашено воскликнул он. – Только не говори, что ты сделал такое без помощи артиллерии!

– Я обвязал сосну веревкой да и повалил, – сказал я, а он громко застонал и весь обмяк на земле. – Ты уж прости, но мне придется связать тебе руки и закинуть на Капитана Кидда поперек седла. А ногу тебе, может быть, в Жеваном Ухе подлатают, если попросишь их как следует.

Он ничего не ответил, только оглушительно стонал всю дорогу до хижины, а когда мы добрались, оказалось, что Глория уже связала всем этим бандитам руки за спиной, а они пришли в себя и теперь хором стонали. В стойле возле дома оказалось полно лошадей, так что я усадил каждого верхом и привязал ноги к стременам для надежности. Затем я выстроил лошадей в шеренгу и связал голову каждой следующей с хвостом предыдущей, оставил только одну лошадку для Глории, и мы отправились в Жеваное Ухо.

– Что ты теперь собираешься делать, Брек? – спросила она, когда мы тронулись с места.

– Привезу этих подонков назад в Жеваное Ухо, – сурово ответил я, – и заставлю все рассказать шерифу и всем остальным. Но вся радость от торжества справедливости у меня мигом улетучивается, когда я вспоминаю, как моя семья обошлась со мной.

Ответить на это ей было нечего. Она ведь тоже росла на Медвежьей речке. Она все понимала.

– Зато нынешняя ночь, – с горечью продолжал я, – показала мне, кто мне друг… а кто нет. Если б не ты, эти ворюги и сейчас продолжали бы смеяться надо мною исподтишка, а сам я гнил бы за решеткой.

– Я бы никогда не бросила тебя в беде, Брек, – сказала Глория.

– Теперь-то я вижу, – ответил я. – А ведь раньше-то я думал о тебе плохо.

Мы уже почти довели наш стонущий караван до самого города, когда сквозь деревья замелькали горящие факелы людей, собравшихся на полянке перед тюрьмой. Там собралась целая толпа народу вместе с лошадьми, и вся эта живая река бурлила. Глория тут же придержала лошадь.

– Там толпа, Брек! – сказала она сдавленным голосом. – Они не станут тебя слушать. Они все в ярости, толпа всегда бывает в ярости. Они прикончат тебя, прежде чем ты успеешь хоть что-то объяснить. Хотя погоди-ка…

– Не буду я ждать, – горько сказал я. – Я приведу им этих койотов, и пусть толпа подавится! Я заставлю этих идиотов все выслушать и вернуть мне мое честное имя. А потом я стряхну гумбольдтскую пыль со своих сапог и отправлюсь в другие земли. Когда от человека отворачивается вся родня, значит, пришло ему время пуститься в путь.

– Да нет же, ты сам погляди! – воскликнула Глория.

Мы двинулись немного вперед и остановились у самого края поляны, скрываясь в тени дубов.

Толпа горожан и впрямь собралась немалая, все верно, и факелы у них были, и веревки, и ружья… вот только все они стояли спиной к тюрьме, и их лица были бледнее теста, а колени так и дрожали. А напротив них, верхом, с ружьями в руках, стояли все взрослые мужчины с Медвежьей речки, и мой папаша среди них! В руках у некоторых были факелы, и в их свете я разглядел и Элкинсов, и Гарфильдов, и Гордонов, и Кирби, и Граймсов, и Бакнеров, и Полков – да этим доходягам из Жеваного Уха никогда в жизни не приходилось увидать стольких жителей Медвежьей речки вместе. А ведь некоторые из нас никогда в жизни не отходили так далеко от Медвежьей речки. Но теперь они все были тут. Вся Медвежья речка собралась в Жеваном Ухе!

– Куда вы его девали, вшивые койоты? – прогремел папаша, размахивая ружьем. – Что вы с ним сделали? Я последний дурак, бестолковый пес, оставил собственную плоть и кровь на растерзание вам, шакалам! Плевать мне, даже если он и вор, или лжец, или невесть кто еще! Мужчине с Медвежьей речки не подобает гнить в вашей паршивой городской тюрьме! Я пришел за ним, и я увезу его с собой, живого или мертвого! А узнаю, что вы его повесили, так сожгу все ваше Жеваное Ухо дотла и перебью всех мужчин в этом проклятом городе! Где он, черт вас всех раздери?

– Клянусь, мы не знаем! – задыхаясь, крикнул бледный шериф, который еле держался на трясущихся ногах. – Едва я услышал, что на улицах собирается толпа, как тут же прибежал сюда, и как раз застал вовремя, но окно оказалось выломано, сами поглядите! А вон там трое валяются без чувств, и еще одного мы отыскали в лесу. Это охранники, но они еще не пришли в себя и не успели рассказать, что тут стряслось. Мы как раз начали искать Элкинса, когда вы пришли и…

– Нечего меня искать! – гаркнул я и вышел на свет. – Я тут!

– Брекенридж! – воскликнул папаша. – Где ты был? И кого это ты с собой привел?