Роберт Эйкман – Темные проемы. Тайные дела (страница 42)

Комнату освещали такие же подвесные люстры, как и на лестничной клетке. Они были больше, но старое золото рождаемого ими света оставалось ощутимо тусклым, и малиновые мазки плафонов отбрасывали неровные красные пятна на отделку стен. Предметы мебели тоже были в стиле ар-нуво. Даже самые обычные предметы обихода имели тенденцию оканчиваться и начинаться в неожиданных местах – они либо в экстазе взмывали вверх, либо оседали в меланхолии, либо просто свешивались вниз в стремлении убежать за свои пределы. Чувствовалось, что каждый элемент здесь пребывает в напряжении. Цвета комнаты слились в поразительно индивидуальной гармонии. Почти сразу же, как я вошел, мне пришло в голову, что общий колорит интерьера имеет нечто общее с моими картинами – весьма любопытно, что и говорить. Картины, великое их множество, были развешаны по стенам, почти все – в золотом обрамлении; помимо работ покойного А., за которыми я и явился сюда, попадались эзотерические картины, явно рожденные фантазией Фелисьена Ропса – хотя в странности своей они многократно превосходили его странность, знакомую мне. В просторном камине плясал огонь, отчего по комнате прокатывались то и дело волны избыточного жара. Тем не менее, едва мы вошли, я закрыл дверь – и увидел, что за ней стоит мраморная фигура женщины в момент родов, исполненная в натуральную величину. Я сразу признал работу скульптора-символиста, хорошо известного фигурами такого типа – но опять же, лучше не называть его имени, ибо в этой конкретной статуе было что-то неописуемо странное и чуждое даже для меня, знающего о родах лишь по произведениям искусства… и не в последнюю очередь – по работам этого определенного человека.

– Mais oui, – сказала мадам А., пока я стоял, не в силах отвести от фигуры глаз. – C’est la naissance d’un succube[57].

Думаю, впредь мне незачем пытаться воссоздать французскую речь мадам А. – во-первых, я едва ли преуспею в этом, хоть и самые первые ее слова остались в памяти ясно, а во-вторых, мадам А. вскоре призналась, что прекрасно говорит по-английски. Впрочем, мне почему-то казалось, что и французский для нее – вовсе не родной язык. Было в ней что-то такое, что наводило даже столь неискушенного человека, как я, на мысль, что ни Бельгия, ни Франция, не Британия не могли быть местом ее рождения. Я пытаюсь описать события и собственные чувства в точности такими, какими они взаправду были. – или предельно к тому близко, – и я не собираюсь притворяться, что с самого начала не почувствовал в мадам А. чего-то странного. Вся эта история, как, думаю, уже понятно, полна странностей.

Она встала перед камином, протянув к теплу свои длинные непокрытые руки; да, несмотря на приближающуюся осень, несмотря на ревущий огонь, они были обнажены. Не только руки, но и ее волосатые ноги не защищала ткань – тускло-красное платье с неуместно низким для женщины ее лет вырезом, выставлявшим напоказ сморщенную грудь. Казалось, один этот отрез красной ткани – все, что было на ней надето; он да золотые домашние туфли на ее коротеньких пухлых ногах.

И все же она, несомненно, была стара; очень стара, как и сказала в своем письме. Ее лицо покрывали глубокие борозды морщин, шея потеряла всякую форму, тяжесть лет клонила ее к земле. Голос у нее был, как я уже отмечал, пусть властный, но – старческий, хрипящий. Черноту ее волос – прореженных, но спадающих прямой жесткой волной, – мог объяснить лишь косметический окрас. Голова мадам А. походила на старый сморщенный плод коричневого цвета.

Она усадила меня предельно близко к огню, отчего с меня вскоре сошло семь потов, и угостила разбавленным коньяком. Сама она предпочла стоять – хотя, несмотря на это, ее черные глаза, в которых едва угадывались белки, оставались почти на одном уровне с моими. Спинка стула, занятого мной, была украшена лепными крыльями, простершимися прямо над головой, отчего делалось еще жарче. Время от времени, не прерывая речь, мадам А. подавалась вперед, клала руку на одно из тех крыльев и начинала говорить мне прямо в лицо, почти достаточно близко для поцелуя. Сама она пила немного, но мне постоянно подливала, о чем я совершенно не просил, восхваляя качество бренди и мою «молодецкую удаль» (как она ошибается, подумал я). Я вспомнил тот вопрос в конце ее письма – вопрос о моем возрасте; сейчас она повторила его, вдобавок уточнив, не Скорпион ли я по знаку зодиака. Так и есть, ответил я – впечатленный, но не очень-то удивленный: в современном обществе немало поклонников всяческих гороскопов, высмеивать которых у материалистов стало хорошим тоном. Да, так и есть – и что это, по-вашему, значит? «Скрытность и чувственность», прохрипела мадам А. «Только первое», улыбнулся я. Но уже в следующий момент по телу пробежала дрожь, так как она добавила: «Тогда мне стоит приложить все силы к пробуждению второго».

И все же, подумал я, как мало во мне сочувствия, как я жесток; и в то же время, как слаб.

Вскоре она заговорила об искусстве и художниках, знакомых ей по давним временам. Наверное, по ее разумению, эта тема могла оживить меня. Она то и дело теряла нить своей длинной древней хроники и дрожащей рукой наполняла мой бокал, расплескивая коньяк. Было заметно, что она будто не испытывала симпатии ни к одному из людей, о которых говорила, – ни к одному из тех, кто для меня значил столь многое. По крайней мере, я надеюсь, что это все еще так; объект восхищения страдает от резкой критики любого рода, вне зависимости от меры ее справедливости. И преданный поклонник не может ничего сделать, чтобы облегчить эти страдания, залечить рану – пусть даже разум подсказывает ему, что претензии критика безосновательны. К язвительным ремаркам мадам А. не прилагались никакие аргументы – следовательно, воспринимались они вдвойне горше. То были сплошь насмешки, домыслы и категорическая неприязнь.

– Э., – говорила она, – был нелепым человеком, всегда очень щеголеватым и с голосом, похожим на козлиный. А Ю.! – восклицала она следом. – Я водила очень близкую дружбу с Ю. – и вскоре насытилась им так, что с трудом могла выносить. А картины Я.? Они, по его задумке, должны были нести философский посыл – а на самом деле даже как заурядная порнография не выстреливали. – Все время она намекала, что мой собственный восторг в отношении всех этих людей ничем, кроме гротескно выпяченной незрелости, не оправдан. И когда я возражал (порой – с успехом, потому что с логикой и фактами у нее имелись явные проблемы), она припечатывала меня личными воспоминаниями о сомнительных или откровенно комических обстоятельствах, в которых были написаны те или иные работы, и анекдотами из жизни, которые, как она утверждала, «показали художника в его истинных красках».

– Ж., – утверждала она, – был безумно влюблен в меня в течение многих лет, но я бы даже и при остром гриппе высморкаться бы в него побрезговала, и любая другая женщина на моем месте – тоже. – Мадам А. была остра на язык, но поскольку я знал, что Ж., творец изысканнейших восточных фантазий, умер в бедности и отчаянии, болтаясь в сооруженной неловко петле, ее ремарки пробирали меня, приводили в полнейшее замешательство. Во многих случаях – хотя, как говорило мне чутье, далеко не во всех, – ее резкие комментарии были правдой, хоть и поданной однобоко. И многие среди тех, кто вообще заинтересован в вопросе – независимо от того, верно это или нет по моим стандартам, – согласились бы с ее мнением, чтобы тем самым придать ему вид истины, принятой большинством голосов. До меня дошло, что принятое мною поначалу за «суровость» качество личности мадам А. было простым желанием повозить по грязным ухабам жизни любого, кто хотел возвыситься над ее грубыми текстурами – а к кому такое определение подходит лучше всего, как не к тем, кого я боготворил, к художникам? И вновь сработало жизненное правило, давным-давно выведенное мной, – если хочешь узнать кого-то, подумай дважды; возможно, лучше тебе его не знать.

– К.! – прокаркала мадам А. – К. три года проработал доносчиком у полиции, и это был счастливейший период его жизни. Он сам мне так сказал! Был он тогда, конечно же, пьян или обкурен – но так оно и было для него. И если хорошо приглядеться, это проступает во всех его картинах. Это мазня самобичевателя. Знаете, почему от К. ушла жена? Потому что он, будучи импотентом, не мог удовлетворить женщину – а импотентом он был всегда; и он прекрасно знал это задолго до того, как женился на ней. Женитьба-то им была затеяна единственно из-за ее наследства – более чем скромного, замечу! – а он к той поре уже сидел на кокаине и бог знает на чем еще. Когда я читаю про то, что картины К. были приобретены Королевским музеем изящных искусств, я смеюсь. Я смеюсь и плююсь. – И она взаправду рассмеялась, брызгая слюной. У нее была привычка во время речи хвататься за вырез своего красного платья и оттягивать его еще ниже – почти бессознательная, как я теперь осознал, компульсивная.

– Л., – продолжала мадам А., – начинал как пейзажист. Огромные просторы – вот что он действительно любил рисовать. Ему нравилось целыми неделями сидеть одному где-нибудь в Норвегии или Шотландии, малюя в точности то, что наблюдалось кругом. Одна беда – кто же купит такие картины! Мастерства – хоть отбавляй, а по сути – скука смертная. Увидишь целую их шеренгу у стены его мастерской – и зевок не удержишь. Сразу понятно было – проще душу продать, чем такие картины; и хотелось только одного – уйти из этой душной студии подальше да позабыть о той скуке, что там царит. Всякая эта цветистая фривольность, которая сделала Л. имя, – «Саломея», «Вавилонские блудницы» – ему стояла поперек горла, верите ли! Он обратился к таким сюжетам из-за двух вещей – денег стало не хватать, ну и примерно в то же время ему встретился Метерлинк. С ним Л. повидался лишь однажды, но это невероятно на него повлияло. Метерлинк с виду был успешен и востребован – и Л. никак не мог понять, что мешает ему стать таким же. Ни одного нужного качества у бедолаги не было – вот и весь секрет! Поэтому он и устроился fonctionnaire[58] – вы и сами знаете наверняка, – но для толкового карьерного роста было поздновато…