Роберт Эйкман – Темные проемы. Тайные дела (страница 23)

– Конечная. – Дверь купе была открыта, и к нему обращался носильщик.

– Где это мы? – Пендлбери сонно огляделся по сторонам. Вагон пустовал.

– В Кастертоне, конечно. Поезд дальше не идет.

– Мне нужно сойти на Уайкби.

– Уайкби? Так это главная линия. Уайкби шестью остановками раньше был.

– Ох. Когда прибудет обратный поезд?

– Не раньше половины седьмого.

Появился дежурный по станции, громко топая.

– Поторопитесь, пожалуйста, – бросил он Эдварду. – Конец смены, все устали…

Пендлбери поднялся на ноги. У него свело судорогой левую руку, и он не мог держать чемодан. Носильщик вытащил его багаж и поставил на платформу. Пендлбери вышел, и дежурный закрыл купе, дав машинисту отмашку – «зеленый огонек». Состав пополз прочь.

– Что вы делаете с пассажирами, проспавшими свою станцию? – спросил Пендлбери. – Не первый же я в такую передрягу угодил.

– Обычно все пассажиры сходят на главной линии, – ответил ему носильщик.

– Я просто не успел пересесть… опоздал на лондонский рейс.

– Бывает, – сказал носильщик голосом, указывающим, что чужие невзгоды его особо не волнуют. Состав, которым прибыл Пендлбери, остановился на запасном пути, и все огни в нем вдруг погасли.

– Кастертон, я полагаю, довольно большой город?

– Средненький, – бросил носильщик, темнолицый и безрадостный.

– Здесь есть отель?

– С тех пор, как «Армс» был продан, – нет. В наше время поди найди кого-нибудь, кто захочет в нашей глуши убираться в номерах.

– Хорошо, и как же мне быть? – спросил Пендлбери капризно, прекрасно понимая, что носильщик не обязан отвечать на этот вопрос.

Мужчина посмотрел на него с неким проблеском сочувствия в глазах.

– Пойдемте, – коротко бросил он. Подхватив чемодан – рука все еще плохо слушалась, – Пендлбери последовал за ним. Пошел снег – не нежные тающие хлопья, а что-то вроде кусачего мелкого града.

Носильщик первым делом заглянул в небольшой кабинет, освещенный шипящей керосиновой лампой и до духоты прогретый потрескивающей угольной печью. В нем он разобрался с какими-то неясными формальностями, пока Пендлбери ждал снаружи. Потом он жестом пригласил его проследовать за ним, погасил свет в кабинете и запер дверь; снял с кронштейна единственную масляную лампу, освещавшую платформу, – и отпер воротца с табличкой «Общий зал ожидания». Светильник он вдруг поднес к самому лицу, и Эдварда застала врасплох внезапность и резкость этого движения.

– Имейте в виду, – произнес носильщик, – я не несу за вас никакой ответственности. Если вы решите остаться здесь на ночь – то только на собственный страх и риск.

– У меня нет выбора, – устало заметил Пендлбери.

– Пользоваться этим залом в каких-либо целях, кроме ожидания поездов, запрещено правилами железнодорожной компании.

– Разве железнодорожная компания не служит с известных пор на благо народа?

Вероятно, носильщик слышал этот вопрос слишком часто, чтобы счесть его сколько-нибудь достойным ответа.

– Я оставлю вам лампу, – сказал он вместо этого. – Какое-то время еще погорит.

– Спасибо, – поблагодарил Пендлбери. – Огонь, я так понимаю, разжечь негде?

– Камины разжигали здесь до войны. Теперь – сами понимаете. – Носильщик фыркнул.

– Понятно, – протянул Пендлбери. – И вы уверены, что больше нигде?..

– Ну, поищите, если хотите.

Через дверь Пендлбери мог видеть, как град засыпает перрон ледяной шрапнелью.

– Что ж, хорошо, посижу здесь, – сдался он. – В конце концов, это дело нескольких часов, всего-то… – Он уже прикидывал в уме, сколь многое ему придется нагонять в темпе вальса завтра.

Носильщик поставил лампу на полированный желтый стол.

– Еще раз напоминаю, – сказал он, – я здесь ни при чем.

– Если я не проснусь в полседьмого, надеюсь, меня кто-нибудь проведает?

– Конечно, – сказал носильщик.

– Тогда – спокойной ночи. Сердечное спасибо вам еще раз.

Благодетель Эдварда ничего не ответил и даже не кивнул ему, лишь резко дернув головой. Кажется, причина отрывистости его движений крылась в нервном тике или каком-то подобном недуге. Не самый приятный случай, конечно. Уходя, носильщик хлопнул со всей силы дверью, будто проверяя замки на прочность.

Первой идеей Пендлбери было оттащить стол в сторону, а затем передвинуть одно из длинных сидений так, чтобы оно стояло вплотную к другому такому же, образовав таким образом более широкое и удобное ложе на ночь. Он поставил лампу на пол и, подойдя к другому концу стола, начал тянуть – но не смог сдвинуть его и на дюйм. Оказалось, что стол намертво привинчен полу – в установлении этой нехитрой истины Пендлбери помог круг идущего от керосинки света. Блага народа – благами народа, а ныне канувшая в Лету «железнодорожная компания» все так же пеклась о сохранности своего имущества.

Тогда Эдвард решил максимально эффективно приспособить под свои нужды одну-единственную стоявшую в зале скамейку; но та оказалась слишком жесткой и узкой, да еще и в центре у нее имелась странная неудобная выпуклость. Более того, Пендлбери даже не смог уместиться на ней целиком – ноги свесились за край. Ему было так холодно и неуютно, что он не решался погасить керосиновую лампу, но в конце концов он решился на этот шаг. Помимо всего прочего, Пендлбери обнаружил, что свет слишком уж сгущает тени по углам зала, и причудливые образы, то и дело выхватываемые усталым зрением, не дают ему настроиться на сон. Возможно, лампа еще пригодится ему позже – не так-то и много в ней масла.

Поддерживая левой рукой пальто под головой, – к счастью, он взял с собой второе, деревенское, на случай, если погода окажется очень холодной, – он правой свободной рукой плавно опустил фитиль вниз, чтобы пламя погасло само по себе из-за отсутствия кислорода. Темнота сгустилась до такой степени, что даже края двух окон стали неразличимы. Эти два пятна неясного туманно-серого света, казалось, появлялись и исчезали, как пара оптических иллюзий – вроде тех расплывчатых узоров, что появляются перед зажмуренными глазами. Если и был хоть какой-то шанс, что глаза Пендлбери привыкнут к мраку, его почти сразу забрала сонливость – все-таки за этот долгий день Эдвард очень устал.

Не то чтобы в таких условиях его сон был глубоким и непрерывным. Много раз он, вздрагивая, возвращался в неуютную реальность зала ожидания или, наполовину придя в сознание, ворочался и тщетно пытался устроиться поудобнее на жестком ложе. Звук ветра в вентиляции иногда будил его; но чаще всего Эдвард проваливался в промежуточное, на диво уютное состояние расслабленности и бесконтрольности во всем, что касалось тела – что-то внутри него в такие моменты даже протестовало против окончания ночи, против необходимости вставать куда-то и идти, и даже дискомфорт казался чем-то преодолимым. Он почти радовался своей стойкости, ведь даже мороз будто перестал быть властен над ним. Он читал – в статье о полярной экспедиции, – что в утрате ощущения холода кроется своя опасность, что это грозящее смертью заблуждение. Что ж, если так – возможно, это еще и счастливое заблуждение, ибо Пендлбери был пресыщен реальностью.

Конечно, ветер усиливался. Время от времени сильный невидимый заряд – но уже не градин, как прежде, а просто снега – ударял в одно из окон, и тайные сквозняки начинали гулять по просторному залу. Поначалу Пендлбери не ощущал их ни кожей, ни на слух – но вскоре они уже вились у самого его лица и превращали ноги в лед. Такое неудобство он тоже мог без труда игнорировать. Продуваемый насквозь, город, несомненно, спал где-то там, за пределами безжизненной железнодорожной станции: темными стояли крестьянские дома, обледенели улочки, мощеные кусковой гранитной брусчаткой. Редкий нарушитель закона, припозднившийся любовник – все укрылись в темноте глубоких дверных проемов. В такие небольшие горные поселения еще два или три столетия назад волки спускались по ночам с холмов, во время сильных снегопадов. В этих размышлениях о месте, которое он никогда не видел, Пендлбери обрел странное контрастное утешение.

Внезапно ветер взбаламутил сажу в дымоходе; отвердевшие до состояния каменьев комки загремели, просыпаясь вниз, и в следующий миг у Пендлбери в горле запершило. С ужасной неохотой он приподнялся на жестком ложе – и тут же пострадали и его глаза. Он понял, что вообще ничего не видит из-за облака черных хлопьев и крупиц; тусклые окна совсем исчезли из виду. Шаря по карманам в поисках носового платка, Пендлбери ощутил, что даже на пальцах у него осела копоть – наверное, и костюм запачкался. Он закашлялся, и спазм будто разогнал кровь по его затекшим конечностям – а с кровью вернулся и дикий холод, пронизывая до костей; на пару с невозможностью вдохнуть полной грудью – поистине скверное сочетание. Куда ни подайся – всюду облака копоти, сгущаемые сквозняками, так и пронизывающими каменные стены зала со всех сторон. Очередной болезненный приступ кашля заставил Пендлбери броситься к двери. Животом он тут же врезался в прикрученный намертво тяжелый стол и отшатнулся назад к скамейке. Ему показалось, что уж этот-то удар наверняка окончательно лишит его воздуха – и тем самым убьет.

Но в этот момент странный свет затрепетал в зале, и, хоть Эдвард и не мог сказать наверняка, что вообще видит, глаза различили тускло-красную полоску, медленно, но верно раздававшуюся в стороны. Вскоре он понял, что лишь каминное пламя могло давать такого рода освещение. Значит, кто-то разжег его – если верить носильщику, впервые со времен войны? И это было именно то, чего он хотел, теперь, когда стряхнул свое счастливое бесчувствие и холод вгрызся в него со всей природной силой.