Роберт Эйкман – Бокал крови и другие невероятные истории о вампирах (страница 9)

9 октября.

Вчера утром я решила, что написала довольно для одного дня — а меж тем для каких событий, хоть и тщетно, я искала слова! — но у меня мало личных интересов, которые волнуют меня больше, чем запись мыслей и сердечных переживаний в этот маленький, тайный дневник, который не увидит ни одна душа — уж об этом я позабочусь! — поэтому, если бы случилось нечто важное, вечером я наверняка снова бы взялась за перо.

Боюсь, фразу выше мисс Гизборн сочла бы чрезмерно перегруженной, но перегруженные фразы отражают соответствующее состояние души и даже служат человеку единственной отдушиной! Как ярко сейчас вспоминается мне прочувствованный совет мисс Гизборн: «Стоит лишь найти верные слова для горестей, и горести станут чуть ли не радостями». Увы, для меня в этот час верных слов попросту не существует: неким странным, совершенно непонятным образом, меня одновременно бросает и в жар, и в холод. Еще никогда я не чувствовала себя столь живой — и вместе с тем меня не покидает странная убежденность, что дни мои на земле сочтены. Казалось бы, меня это должно пугать, но нет… более того, я испытываю чуть ли не облегчение. Несмотря на ту заботу, которой меня окружали, мне всегда было неуютно в этом мире и, если бы я не познакомилась с Каролиной, трудно судить, что из меня бы вышло. А теперь! Что значит Каролина, до сего времени моя дражайшая подруга (и ее мама тоже), в сравнении… О, у меня попросту нет слов! К тому же я еще не совсем оправилась после вчерашних испытаний. Даже как-то немного стыдно, и я в этом никому не признаюсь. Тем не менее, что есть, то есть. Меня не просто раздирают чувства, я словно истончилась до шелковой ниточки.

Контесса, появившись в моей комнате вчера утром, затем исчезла, и я не видела ее весь день — совсем как тогда, когда мы сюда приехали. Тем не менее, похоже, она поговорила обо мне с моей матерью, как и обещала. Это скоро выяснилось.

Когда я наконец встала и отважилась покинуть свою солнечную комнату, уже наступил день. Снова безумно хотелось есть, и я чувствовала настоятельную потребность отыскать маму и убедиться, что та полностью здорова. Поэтому я сначала постучала в двери покоев папы и мамы. Поскольку никто не отвечал, я спустилась вниз и, несмотря на опустевший дом — большинство итальянцев в жару попросту отлеживаются в теньке — на террасе с видом на сад отыскала маму, которая выглядела цветущей и совершенно здоровой. Она сидела со шкатулкой для рукоделия на солнцепеке и, как это за ней водится, пыталась заниматься двумя, а то и тремя делами сразу. Когда мама себя хорошо чувствует, она вечно страшно суетится. Боюсь, ей недостает того, что джентльмен, с которым мы познакомились в Лозанне, назвал «даром покоя». Это выражение врезалось мне в память.

Мама тут же взяла меня в оборот.

— Почему ты не потанцевала с кем-нибудь из тех милых молодых людей? Контесса старалась, пригласила их нарочно для тебя. Она очень расстроена. К тому же, что ты делала все утро? В такой чудный, солнечный день? И что означает весь тот вздор, который наговорила о тебе контесса? Я не поняла ни слова. Возможно, ты меня просветишь? Кажется, мне следует знать. Наверняка это как-то связано с тем, что мы с отцом согласились отпустить тебя в город одну?

Излишне говорить, что я давно знаю, как отвечать маме, когда та на меня напускается.

— Контесса всем этим очень расстроена! — снова воскликнула мама, выслушав мой ответ.

Я чувствовала себя так, словно шайка лакеев украла все ложки, а подозревают почему-то меня.

— Она, несомненно, на что-то намекает, но из вежливости не может облечь это в слова, и это что-то связано с тобой. Буду премного обязана, если расскажешь, в чем дело. Давай, выкладывай! — немало разозлившись, велела мама.

Разумеется, между мной и контессой утром что-то случилось, и до меня уже дошло, почему она столь странно себя повела. Тем или иным образом, но контесса догадалась о моей вечерней rencontre накануне и отчасти — хоть и далеко не полностью! — понимает, какое действие та на меня оказала. Даже со мной она изъяснялась в этой их итальянской, слишком бурной по нашим английским меркам манере. Бесспорно, она что-то рассказала обо мне маме, но в завуалированных выражениях, ибо на самом деле не желала меня предавать. К тому же она уведомила меня о своих намерениях, и теперь я сожалею, что не попыталась ее отговорить. Видите ли, я была настолько сонной, что не очень хорошо соображала.

— Мама, — ответила я с полным достоинства видом, который научилась принимать в подобных случаях, — пожелай контесса как-то пожаловаться на мое поведение, она, несомненно, сделала бы это только при мне.

И, стоит заметить, я в этом не сомневалась. Впрочем, контесса вообще вряд ли бы стала жаловаться на меня. Несомненно, она обратилась к маме по этому поводу лишь из желания мне как-то помочь, пусть и направила свои усилия не в то русло, как неизбежно происходит со всяким, кто не знает маму достаточно хорошо.

— Дитя, ты дерзишь мне! — чуть ли не вскричала мама. — Ты дерзишь собственной матери!

Она так себя взвинтила — и ведь явно на пустом месте, даже хуже, чем обычно! — что ухитрилась уколоться. Мама постоянно колет себе пальцы, в основном, когда пытается шить, и, как мне все время кажется, причина в том, что она попросту рассеянна. А еще она всегда держит в шкатулке с рукоделием шарик хлопкового пуха именно на такой случай. На этот раз, однако, пуха не оказалось, а она, похоже, поранилась довольно глубоко. Бедная мама замахала руками, будто птичка, попавшая в силок, а меж тем кровь ничто не сдерживало. Подавшись вперед, я ее слизнула. Почувствовать вкус маминой крови было так странно. Самое странное — его восхитительность, почти как исключительно вкусный леденец! Сейчас, когда я пишу эти строки, при одном воспоминании о нем к моим щекам приливает кровь.

Затем мама додумалась прикрыть ранку носовым платком: одним из тех красивых платочков, что она приобрела в Безансоне. Мама смотрела на меня своим обычным неодобрительным взглядом, но сказала лишь:

— Пожалуй, хорошо, что в понедельник мы уезжаем.

Хотя для нас приезды и отъезды уже стали обычным делом, ранее она ни о чем подобном даже не заикалась, и я была ошеломлена. (Вот, кажется, повод сделать запись в дневник сегодня вечером все-таки появился!)

— Что? — вскричала я. — Зачем так быстро покидать милую контессу? Мы пробыли здесь только неделю, а в этом городе жил и творил сам Данте!

Я чуть улыбаюсь. Кажется, я неосознанно начала перенимать цветистую итальянскую манеру выражаться. Вообще-то, я не так уж уверена, что Данте хоть что-то написал в Равенне, но такого рода соображения не слишком сдерживают итальянцев при выборе слов. Пожалуй, мне придется следить за собой, чтобы эта привычка не зашла у меня слишком далеко.

— Ну и что, что здесь любил гулять Данте? Для твоих прогулок это место совершенно не годится, — безжалостно ответствовала мама с несвойственной ей резкостью. Она то и дело поглаживала уколотый палец, и ничто не могло смягчить ее язвительность. Кровь уже пропитала сооруженную наспех повязку, и я отвернулась, испытывая, как сказали бы писатели, «крайне смешанные чувства».

Как бы то ни было, перед отъездом из Равенны мне удалось увидеть еще кусочек большого мира, и произошло это на следующий же день после разговора, сегодня, несмотря на то, что нынче воскресенье. По всей видимости, в Равенне англиканских церквей нет, так что у нас не осталось иного выбора, кроме как провести службу самим. Для этого утром мажордом отвел нас троих в специальную комнату, папа прочитал несколько молитв и литанию, а мы с мамой отвечали[18]. В комнате не было ничего, кроме старого колченогого стола и стоявших в ряд деревянных стульев, причем все еще более пыльное и ветхое, чем остальное имущество на вилле. Разумеется, в других городах по воскресеньям мы временами тоже сами устраивали службы, но никогда это не происходило в таких удручающих, я бы даже сказала нездоровых, условиях. Вся эта церемония мне была в высшей степени неприятна, и я совершенно не воспринимала Слово Божие. Я еще никогда себя так не чувствовала, даже во время самых унылых семейных молитв. В моей головушке самовольно вспыхивали определенно непочтительные мысли: например, я задавалась вопросом, насколько спасительно Слово Божие, если его, запинаясь, бубнит всего лишь неканонизированный мирянин вроде папы — нет, конечно, я имела в виду не посвященного в духовный сан, но оставила то первое слово потому, что оно выглядит так смешно применительно к моему отцу, который всегда осуждает «римских святых» и все, что они собой символизируют, как-то частые церковные праздники в их честь. Англичане весьма неприязненно говорят о священниках римско-католической церкви, но даже самых недостойных ее служителей коснулись руки, через которые благодать Духа Святого передается с давних-предавних времен, от Святого Петра и самого Источника вечной благодати. Вряд ли такое можно сказать о моем папе, и, как я думаю, даже мистер Бигз-Хартли не был рукоположен. Меня не оставляет чувство, что причащать кровью Агнца может только богоизбранник, а смыть ее — лишь руки, которые сильны и чисты.

О, как же мой новый друг сдержит свое обещание «мы встретимся снова», ежели папа и мама, невзирая на мои возражения, волокут меня прочь от места, где мы с ним познакомились? Не говоря уже о «не раз»? Излишне говорить, что эти мысли меня расстраивают, и все же, несомненно, не столь сильно, как может показаться со стороны. Причина довольно проста: в глубине души я твердо знаю, что между нами двумя произошло нечто чудесное, что нас связало некое предопределение свыше, и нам еще суждено встретиться, причем, вне сомнения, «не раз». Как бы ни была я сейчас расстроена, моя уверенность в этом столь велика, что душа пребывает почти в мире: жар и холод, как я уже говорила. Оказывается, временами я все же способна думать и о чем-то другом, а значит, все совсем иначе, чем в тот раз, когда я давным-давно вообразила, будто «влюблена» (прочь эту мысль!) в мистера Франклина Стобарта. Да-да, благодаря новому удивительному другу на мою мятущуюся душу наконец снизошла толика мира! Только хорошо бы еще не чувствовать себя такой усталой. Несомненно, это пройдет, когда события вчерашней ночи отдалятся (хотя мне будет так жаль!), как, полагаю, и эта утомительная вечерняя прогулка. Хотя нет, вовсе не «утомительная». Я отказываюсь признавать это слово и то, что бесстыжая Эмилия вернулась домой «свежей как роза», если воспользоваться выражением, которое используют люди ее сословия там, откуда я родом.